piano.relax

      Среди кучи целлофановых упаковок с идеально выстиранными и выглаженными костюмами Хан пробирается к выходу из гримёрки втихаря. Его по-привычному уложенная и закреплённая заколкой чёлка на бигуди ещё слегка влажная, но все равно пушиться из-за неаккуратного обращения. Где-то позади звонко стучит вешалка — быть может Джисон её и вовсе роняет, даже не заметив. За столом гримёра сидит Чонин. Взгляд парня устремлён в телефон, а в ушах, из-под отросших прядей, виднеются белые наушники. Хан тихонько цокает — глава оркестра запрещал пользоваться наушниками за час до начала выступления, дабы «не портить идеальный слух».       Приоткрыв дверь Джисон тихонько выскакивает в большой холл, усыпанный различными портретами, дорогими шторами и огромными горшками с зеленью. Вдали слышатся голоса Феликса и Чана, возле дальней колонны, аккурат возле роутера, стоит Сынмин с PSP в руках. Хан поправляет выглаженный ворот рубашки, и, глубоко вдохнув пыльный воздух, широко шагает в противоположную от ребят сторону. Его цель ни буфет, ни осмотр сцены или же хороший интернет, его цель — самый дальний, и кажется, что самый забытый богом, кабинет-подсобка, где стоит старенькое пианино.       Прошлый раз, где-то месяца три назад, когда оркестр выступал с новой программой на этой же сцене, Хан тщательно изучил каждый закоулок, в попытках успокоится и в очередной раз прогнать материал. Сейчас же, блуждая по уже изведанным коридорам, паники не было. Лестница вниз ведёт в полуподвальное помещение. Джисон цокает новыми туфлями о бетонную плитку на полу. Справа от лестницы, практически под ней, сложены швабры, метёлки и ведра с тряпками. Слева же ютится большой вазон с папоротником, а за ним, в маленькую щель, просачивается жёлтый свет. Парень немного тормозит на последней ступени, разминает шею, прохрустев позвонками пару раз. Каблук туфель снова звонко стучит о пол, а старая дверь тихонько пищит от напора ладони.       Хан окидывает взглядом небольшую комнату, в углу которой есть единственное небольшое окно, что выходит во внутренний двор театра. Стекло в нем настолько пыльное и грязное, что дневной свет практически не пробивается, оставляя старую лампу на потолке, без красивого плафона, работать в одиночку. Под дальней стенкой, на которой тоже висят картины каких-то великих художников, коих Хан возможно изучал лишь на уроках рисования в школьные годы, стоит потёртое, но очень даже живенькое пианино. Его глянцевость уже не столь очаровательна, как, возможно, была сразу после изготовления самого инструмента. Золотистые педали уже не блестят своей новизной от количества нажатий на них. Впрочем, все это не меняет факта отличного звучания.       Джисон хмурится, наблюдая как на стуле перед открытой крышкой пианино сидит Минхо, которого Чан потерял минут пятнадцать назад. — Хэй, ты чего здесь?       Минхо спокойно прокручивается на стуле, упираясь левой ногой в паркет цвета тёмного дуба. Его серые волосы идеально уложены и зафиксированы лаком, рубашка и брюки выглажены так, что ни единой складочки в неположенном месте не наблюдается. По-хитрому лисий прищур искажает, казалось, фарфоровое лицо парня, ломает идеально гладкую кожу мимическими морщинками. — Решил отвлечься, а то отрепетировав сейчас свою часть, могу не вытянуть на сцене, — Ли кивает на небольшой комод, стоящий под окном. На нём сверху лежит новая чёрная флейта.       Не нужно присматривать, чтобы разглядеть на губах Минхо трещинки от постоянных практик. И как бы тот не пытался улучшить ситуацию бальзамами для губ и разными маслами — все равно нежная кожа не выдерживает постоянной игры на духовом инструменте. — Окей, что играть будешь? — Хан вальяжно проходит вглубь комнаты, засовывая руки в карманы брюк. На его запястье тихонько звякает его любимый браслет, подаренный мамой. Перед концертом он обязательно снимет этот дорогой сердцу подарок, а пока пусть металл привычно скользит по тонкой коже рук, создавая привычную тяжесть. — Хм…       Лисьи глаза закрываются медленно. Минхо точно сейчас устраивает мозговой штурм по всем произведениям для пианино, что ему знакомы. Вернее, тем, что его научил играть сам Джисон. — Хочу «Сарабанду» Гиллока, — кивает сам себе Ли, отворачиваясь к Хану спиной.       За два месяца занятий с Минхо, стало понятно, что для концентрации парень отсчитывает в голове до пяти, вдыхая в ритм своего счёта. Хан ждёт, пока после выдержанной паузы сероволосый нажмёт на клавишу. Первые ноты мелодии окутывают комнату. Левая рука Минхо расслаблена — все как учил Джисон. Видно, как под рубашкой, плотно обтягивающей широкую спину и крепкие, накаченные плечи, перекатываются мышцы. Выкрашенные пряди волос еле-еле прикрывают жилистую шею и маленькую родинку за ухом, которая всегда приковывала к себе взгляд.       Хан не сразу замечает, как его собственные ноги подводят ближе к играющему парню. Сердце стучит, пульсирует так, что Джисон ощущает это, не прикладываю пальцев к сонной артерии. Душу захватывает гордость от того, как быстро схватывает весь новый материал Минхо, как ловко он справляется с клавишами.       До выхода на сцену осталось около сорока минут.       Нежно проведя ладонью меж лопаток Минхо, Хан с ловкостью пододвигает рядом стоящий ящик с книгами. И, без зазрения совести, наступив на один из переплётов, парень ловко взбираться на верхушку пианино, свесив ноги сбоку. Ли подымает голову, скидывает бровь с немым вопросом «что ты творишь?»       Хану весело и легко на душе. Он машет головой, от чего бигуди на чёлке сбиваются, чуть не улетая. Наблюдать за нервным Минхо кажется таким необычайно драгоценным моментом, ведь он — стена, камень, который совладает с собой в любой ситуации. Кроме подготовки к выступлению, стоило добавить.       Монотонно нажимая на клавиши, Минхо теряет интерес к Хану, сосредоточившись на мелодии, Джисон же — наоборот. Глаза пристально наблюдают за тем, как длинные пальцы уверенно, не спеша перебирают ноты. Кажется, можно кожей было ощутить то, как Ли прикасался к Хану прямо сейчас, сквозь музыку. На каждом занятии, выступлении, репетиции Минхо будто бы расставлял ловушки из нот, пытаясь словить для себя хотя бы один восторженный взгляд или вздох младшего. Так было и в этот раз. Ли точно играет нарочито сосредоточено, отстранённо, чтобы узреть больше интереса в глазах напротив.       Качнув пару раз ногой, Джисон все-таки слазит с пианино. Его рука тянется к плечу Минхо, сжимая ладонь. — У тебя тут просто забиты мышцы, поэтому не можешь ускорить темп, — проговаривает он, вновь надавливая на плечо. — Не могу расслабиться, — сквозь шум выдоха признается Ли. Он все ещё нервничает из-за выступления. Ну да, ни каждый день на тебя приходят посмотреть спонсоры и депутаты. Хотя, если бы Минхо заставили признаться из-за чего он волнуется сильнее в данную секунду: из-за важных гостей или Хана радом, ответом точно послужило бы имя младшего. — Вставай, салага, покажу как надо.       Стул скрипит, когда вес, давивший доселе, пропадает. Минхо встаёт, выпрямившись во весь рост. Он выше Джисона на какие-то пять сантиметров, но этого хватает, чтобы смотреть в глаза напротив, немного нагнув голову вперёд.       Глаза Минхо — тёмные, бездонные. Хан тонет в них, не желая отрываться хоть на секунду, но Ли сам отворачивается, облокотившись на пианино. Возможно, бедный инструмент, ещё чуть-чуть, и развалится от постоянного давления из вне.       Немного затормозив, Хан все-таки садится на стул, поправляя рукава рубашки — сейчас маэстро сыграет. Из-под его рук мелодия начинает литься рекой, более глубокой и сложной. Отчётливо слышно, что Джисон потратил не один год жизни на то, чтобы освоится за пианино. Минхо хмыкает, качая головой в такт мелодии. Его длинные пальцы впиваются в лакированное дерево, от чего на запястья проступают вены. Хан случайно цепляется за них своим взором, тут же забывая следить за клавишами. Руки по памяти наигрывают «Сарабанду», словно на экзамене перед вторым годом музыкальной академии.       Почему-то именно сейчас в голове проносится табун мыслей и воспоминаний с той единственной, пьяной ночи, когда Минхо сорвался с цепи. Он хватал Хана за волосы, шею, руки, водил пальцами по груди и бёдрами, ласково проминая кожу. Минхо — собственник, что остервенело цеплялся за Джисона, желая припечатать к себе. Как давно они начали играть в эту игру? Кто первый поддался соблазну? Спроси кто-то об этом у Хана — он не ответит. Из памяти вышибло половину встреч, проведённых совместных ночей, а порой и дней. Они были полны страсти, животной жажды. Минхо изредка позволял себе проявить хоть какую-то заинтересованность к Хану на людях. Никому даже не могло прийти в голову, что время от времени Ли ворует тяжёлые вздохи с пухлых губ Джисона. — Минхо…       Лисий прищур тут же вонзается в Хана, в самое его сердце. Ли заинтересовано смотрит, ожидая продолжения, но его не следует.       За маленьким окном слышится гул машины, возможно, привезли аппаратуру для оркестра. Где-то вдали доносятся голоса людей, что сливаются в какофонию — не отличить чей-то конкретно. Минхо наблюдает за тем, как у Хана порозовели уши и щёки, как изменился темп игры. Ли отлипает от пианино, в два шага преодолевая расстояние до противоположного угла. Там стоит разбитый, старый стул, с попрысканной краской на ножках. Парень закрывает двери, подставляя стул под ручку. Теперь в подсобку так просто не пробраться.       Минхо игнорирует удивлённый взгляд Хана, молча подходя к стулу, на котором сидит пианист. Его туфли скользят по слою краски на деревянном полу, от чего Ли непроизвольно хмурится.       Упершись коленями в металлический край сидушки, Минхо подцепляет пальцами левой руки подбородок Хана, фиксируя его удивлённое и смущённое лицо. Чёрные, наполненные опьяняющим дурманом глаза, будто приклеивают Хана к стулу, не давая возможности отстранится.       Одним ловимым движением Ли закрывает крышку, более удобно умостившись между колен младшего. Джисон вздрагивает от резкого хлопка, сжимая в ладонях ткань собственных брюк. — Хани, — Минхо шепчет, — ты ведь тоже напряжён?       В такие моменты Джисон чувствует себя потерянным в омуте очарования Минхо. Сложно найти слова или подобрать нужные действия. Сложно сделать вообще что-либо, потому что хочется только смотреть на то, каким хищным зверем может быть этот сероволосый парень. Он играет, заведомо победив в этом бою. — Поцелуй меня, — будто бы приказывает Ли, наклонившись максимально вперёд. Его чёлка щекочет лоб и щеку Хана, прикрывая бездомные глаза. Джисон может поклясться, что его собственные щеки могли бы заменить печку, а сердце — барабан. Парень неловко ударяется носом о подбородок Минхо, но быстро находит пошелушившееся губы.       В лаковом покрытии пианино отражается вся комнатушка. Такая искривлённая и тёмная. Хан приоткрывает глаза, цепляясь взглядом за картину, на стене позади Минхо. В голове кипит мысль о скором выступлении, но руки сами тянутся к рубашке Ли, совершенно не соглашаясь с попытками трезво оценивать происходящее. Среди жёлтого света, кучи книг, пыли и скрипучих пословиц чувствовать себя так счастливо — иррационально. Было бы, если Минхо не был всегда так прекрасен.       Длинные пальцы нежно тянут волосы на затылке Хана, заставляя того откинуть голову назад. Целовать щеки и шею — плохая затея. Слой грима портить ни в коем случае нельзя, а то можно получить выговор и кучу проблем. Остаётся только одна услада — губы. Сероволосый покусывает нежную кожу, от чего со стороны Джисон будет выглядеть как после острого кимчи. Но это детали, пустяки, к которым им не будет дела.       Уложив ладони на талии Минхо, Хан тянется вверх, пытаясь перехватить инициативу, цепляясь носом за щеку. Поцелуй больше походит на борьбу за лидерство, и пианист с треском проигрывает в ней, когда Минхо легонько, но неожиданно сжимает член Хана сквозь тонкую ткань концертных брюк. — Ха… — срывается на выдохе Джисон.       Стрелка часов движется вперёд, оставляя все меньше времени для уединения, для сладкого упоения друг другом. Минхо отрывается от алых губ напротив, поглядывая взъерошенного младшего. — Погоди, — роняет он, скидывая со своей талии горячие ладони.       Оглянувшись по сторонам, Ли не находит ничего лучше, чем два журнала о каких-то театральных актёрах, что валяются наверху ящика недалеко от пианино. Громко цокнув каблуком, Минхо хватает журналы, тут же кидая их под ноги Хана. — Что ты делаешь?! Зачем? — задаёт вопрос Джисон немного громче, чем хотелось бы. — Расслабься и получай удовольствие.       В глазах Хана отображается запоздало понимание происходящего, когда Минхо медленно опускается на колени перед ним, умостившись брюками аккурат на журналы. Этот черт даже это продумал, чтобы не получить нагоняй от Чана и стилиста.       Ладони шуршат по лощённой ткани дорогих брюк, что так хорошо обтягивают бедра Джисона. Ли сжимает мышцы под пальцами, вызывая сверху всхлип. Глядя из-под чёлки на зажмуренное лицо Хана, желание одолевало смазать весь макияж, убрать слой ненужной косметики. Хотелось целовать-целовать-целовать каждый сантиметр кожи, что пышет жаром и возбуждением.       Проведя рукой по промежности, Ли ловко подцепляет пальцами пуговицу, от чего та быстро поддаётся и освобождая путь к молнии. Тихий «вжик» и стон Хана наполняют комнату, заставляя внутри Ли все сжаться. Джисон всегда ведёт себя несдержанно, развратно, замечательно. И если бы у Минхо кто-то спросил, какой его любимый звук, он бы без колебания сказал, что это стоны Хана.       Приспускать трусы оказывается не так удобно. Стул безбожно скрипит, когда пианист ёрзает на нем, но Минхо настроен серьёзно — его уже не остановить. Когда горячая плоть, прижавшись к животу Джисона, оставляет разводы смазки внизу живота, чуть не пачкая задранную на верх рубашку, Минхо непроизвольно облизывается. Слюна смачивает пересохшие губы, оставляя лёгкий блеск.       Головка на вкус слегка солоноватая. Кожа на языке мягкая, нежная, скользит глубже по языку, и Ли благодарен тому, что у него не болела челюсть после репетиции выступления. Член упирается в глотку, от чего Минхо немного отстраняется — прокашляться. Проведя языком по уздечке, Минхо вызывает у Хана новый стон вперемешку с чертыханьями. Услада для ушей. Снова заглотнув максимально, сколько мог сейчас себе позволить сероволосый, начинает качать головой. Губы нежно сжимали член, проходясь по каждой венке, что пульсировала от возбуждения. Откинувшись назад, Джисон упирается спиной в пиано. Рука непроизвольно тянется к голове Минхо, хватая того за волосы. — Чёрт, — шепчет Хан, — я не думал, что…       Он не успевает договорить, как снова срывается на всхлип. Минхо сжимает его бедро, насаживаясь ртом как можно ниже. Горло непроизвольно сжимается от чего у Джисона искрится в глазах. Ладонь сжимается у корней осветлённых волос, тянет вверх с силой. Ли кривится, но не собирается отступать, снова сглатывая.       Хан, практически вскрикивает, успевая лишь прикрыть рот манжетом рубашки. Сперма густой, вязкой жидкостью стекает по горлу Минхо. Парень задерживается на пару секунд, убедившись, что ни она капля не упадёт на концертный костюм, отстраняется сглатывая. — И не надо было тут играть недотрогу, — язвит он. Немного онемевшая челюсть ноет.       Отдышаться надо обоим, но Джисон сразу тянется к Минхо, срывая с его пухлых губ нежный поцелуй. На его руке звенит браслет, когда Хан надавливает на ставший член Ли. Старший шикает от остроты ощущений. Ноги затекли, но Минхо подымается, и опёршись о крышку пианино, притягивает к себе Хана.       Длинные пальцы быстро расстегивают чёрные брюки. Джисон в ожидании ёрзает на стуле, быстро поправляя трусы. Его глаза неустанно следят за движением рук Минхо: то как парень приспускает белье, как тянется к волосам Хана, цепляясь за затылок, с лёгким нажимом притягивает к себе       Пухлые губы Джисон касаются низа живота, от чего головка члена мажет по щеке — макияж сохранить не удаётся. Быстро проведя языком от мошонки к головке Хан вбирает половину длины. Плоть скользит по небу, щекоча. Слышится громкий вздох Минхо, что граничит с рыком.       Джисон играется, медленно, тягуче качает головой, цепляя языком уздечку, гладя руками бедра и ягодицы Ли. Когда в очередной раз Хан задерживается, насадившись ртом, Минхо двигается навстречу. Его бедра отрываются от крышки инструмента, заставляя принять Хана практически всю длину. Бриллианты слез скапливаются в уголках карих глаз, но Джисон поддаётся, расслабляя горло и принимая каждый толчок Ли.       Мощные бедра вздрагивают — по ним словно проходит судорога. Терпкая сперма брызгает на язык Джисона, от чего тот закашливается. — Прости, — на выдохе выдавливает из себя Минхо.       Хан машет головой, показывая палец вверх — все и правда хорошо. В груди жжётся на каждом вдохе, губы пылают краснотой, а глаза блестят от слез. От прихорошенного Хана осталась разве что выглаженная рубашка, и та выпачкана в тональный крем на манжете правой руки.       Расслабившись, Ли растекается по крышке пианино, ощущая как всё ещё тянет внизу живота. Хотелось продолжения, но разум твёрдо останавливает от такой затеи. Джисон протирает уголок губ, смешно морща нос. Его карие глаза неотрывно смотрят на носки собственных ботинок — парень теряется в прострации. — Ты в порядке? — Минхо тянет руку к Хану, подцепляя кончиком пальцев растрепавшиеся бигуди. — Да, более чем, — после небольшой паузы летит в ответ.       Не спеша поправив брюки, Минхо принимается за манжеты на рубашке младшего. Тот всё ещё громко дышит, пытаясь окончательно прийти в себя.       Такие методы «успокоения» им точно нравятся больше, чем медитация или попить чаю с мелиссой, но, как и всё на этом свете, этот способ имеет свои минусы. С первыми такими сталкивается Хан, когда его пальцы непослушно пытаются застегнуть пуговицу брюк. Следом Ли чертыхается, когда недалеко, за дверью разноситься топот. — Где эти засранцы?! Я сейчас ищеек на них спущу! — слышится голос Чана в коридоре.       Минхо закашливается на вдохе от неожиданности. Открыть эту дверь, которую блокирует один единственный хлипкий стул для Бан-машины-Чана не будет никакой сложностью, поэтому приходится как можно быстрее приводить себя в порядок, заправляя рубашку в штаны. — Хенджин, ты его видел? — голос главы оркестра становится все громче и отчётливее. Хан жалобно пыхтит, пытаясь поправить сбившиеся волосы. Минхо громко цыкает, помогая поставить бигуди на место.       Быстро отряхнув колени, Минхо бросает журналы на место — в ящик. Вдох-выдох, Ли открывает дверь, отставив стул в сторону. — И кого ты потерял? — весело произносит сероволосый. — Неужели нас, — выплывает за его спиной Хан, держа в руках флейту Минхо.       Оба замечают, как у Чана дёргается глаз от такой наглости, но лидер только молча указывает сначала на часы, а затем в сторону гримёрки. — У вас есть пять минут привести себя в порядок. Не успеете, то эта флейта окажется в одном из вас, как в «Американском пироге», — спокойно произносит Бан. С такой-то угрозой его никто не посмеет ослушаться.       Минхо хмурится, не понимая шутки, а Хан тихонечко прыскает, утаскивая сероволосого за собой в гримёрку. У окна стоит растерянный Чонин, что переводит взгляд с взъерошенной парочки, на Чана и обратно. Лидер лишь закатывает глаза отмахиваясь от немого вопроса. До выхода на сцену остаётся десять минут.