Часть 1
10 июня 2023 г., 06:00
Воспеваю благодать, от Бога данную Тебе, Владычица, молю Тебя - разум мой облагодатствуй... Избавь меня от огня вечного и от ужасов преисподней. Да не достанусь я на радость бесам, во множестве грехов виновный... От душетленных мерзостей меня избавь, Христа прилежно умоляя, Ему же честь и поклонение подобает, ныне и всегда и во веки веков. Аминь. Молитва 7-я, ко Пресвятой Богородице
Ее профиль, подсвеченный красным клубным неоном: впалые щеки и длинный немножко вздернкутый нос — она опять с кем-то о чем-то спорит. Красивая. До одури красивая. И то ли хочется прижать к стене и трогать-трогать-трогать, то ли на стену повесить и под сигнализацию — как искусство. Она искусство и есть. Искусство выворачивать наизнанку все, что есть внутри: чувства, мысли. Извращать и изворачивать, сводить с ума. Отчаяние щиплет изнутри веки. Я знаю, что никогда больше её не увижу, она — нет. Для нее это лишь очередной вечер, вечеринка, не значащая ничего — сколько таких было до и сколько таких будет после. Сколько раз я разглядывала её в полутьме, но никогда, ни-ког-да так пристально. Почти задаюсь вопросом: знай она, что бы она сделала? Как бы она себя вела? Она бы не билась истерике, не пытала претензиями, не давила на жалость. Молчаливая и прячущая обиду где-то внутри, она была бы именно той версией себя, от которой я приняла окончательное и бесповоротное решение уйти. Я уже просунула палец в кольцо гранаты, а она об этом даже не подозревает. Она переводит на меня взгляд и вопросительно сводит к переносице брови. — Ничего, — одними губами: сквозь шум клубных битов и чужих разговор она все равно ничего не услышит. — Ничего, просто любуюсь. Она улыбается. Улыбается, ненавязчиво касается моего колена своим и возвращается к попыткам перекричать басы, рвущие из колонок над головой. Она бросает слова на ветер. Она не думает, что она говорит, ведь для неё это лишь очередная беседа, для неё, сегодня самой говорливой и словоохотливой, что я когда-либо встречала в этой жизни, этот диалог не достоин того, чтобы задержаться в памяти, и она смеётся, и спорит, и обещает, и язвит — поневоле запоминаю все. Каждую улыбку, каждое изменение интонации. В ее руках почти полная кружка пива, которое она заказала больше часа назад, — в моих губах стеклянная трубочка: четвёртый яркий сладкий коктейль за вечер. Мы разные. Я уже дошла до той стадии, когда чувства моей семьи не имеют значения. Первые полгода одной мысли «Переживать смерть близкого и врагу не пожелаешь» было достаточно, следующие полтора отревзляло осознание, как много сил и времени потребуется моей матери на организацию похорон и как сильно этот поступок разобьёт ей сердце (и это при условии, что мне удается закрыть глаза на уничтоженную репутацию папы). Недавно я впервые поняла, что мне все равно, и возненавидела себя за это осознание. Начала считать, сколько дней подряд после мгновения сладкого неведения осознавала, что снова проснулась — к сожалению. И что это снова не был всего лишь сон. Даже для меня, гуманитария от кончиков волос до кончиков пальцев, статистика была удручающей.Вложить дуло между губ и выстрелить, пачкая залпом мозгов незашторенное кухонное окно.
Я допиваю бокал, еще один: алкоголь расширяет вены на ладонях, пускает жар до кончиков пальцев, и мне хочется танцевать, и хочется смеяться, и целовать - целовать - целовать… ее. Мы встречаемся взглядом, и я вижу, вижу знакомый огонь. Я слишком хорошо ее знаю. На одни и те же грабли я прыгаю с разбегу и с удовольствием — ведь это проторенная дорожка. Да, будет больно, да, останется шишка и пару недель придётся выглядеть как дурак, зато никакой неизвестности, никаких неожиданных поворотов сюжета. В её постель я прыгаю почти с тем же энтузиазмом. Знает ли она, что я по-сумасшедшему её люблю? Так легкомысленно относится к моим чувствам. Мы снова в ее квартире, и она притирается ко мне всем телом, щекочет распущенными светлыми волосами, дает себя раздеть. Ее дыхание пахнет пивом, и вероятность того, что после нашего расставания этот запах следующие двадцать лет будет сводить меня с ума, стремится к бесконечности. Она кусает меня за плечи, и я позволяю ей делать все, что захочется, потому что… Потому. что. Я люблю. Так сильно, что порой кажется, как в диснеевском мультике, мое сердце не выдержит, не вместит всей этой любви и взорвется, разбрызгивая весь запас крови на стены. Но нам не по пути. Я не могу быть с ней. Ей не нравится вагинальный проникающий секс: говорит, у неё слишком близко расположен нерв, превращающий каждый контакт в ощущение, сравнимое с ударом коленом об стол или локтем о спинку стула — я морщусь лишь от одного воспоминания о подобном. Я предлагаю ей, обещаю постараться быть нежной, но она лишь закатывает глаза, давая понять, что слышала подобное уже тысячу раз. Нас этому не учили в школе. В восьмом классе нам показали, как натягивать презерватив на банан, и прочитали лекцию о синдроме токсического шока, навсегда отбившую желание даже смотреть на стеллажи с тампонами в магазинах. Я теряюсь, не зная, что делать, но её опыта предыдущих сексуальных контактов (или времени наедине с собой) оказывается достаточно, чтобы объяснить, подсказать, куда мне деть резко ставшие лишними руки. Она уговаривает меня остаться на ночь. Впрочем, уговаривает - слишком громкое слово для короткого вопроса (я просто-напросто не в состоянии сказать ей "нет"). Натягивая по подбородок одеяло, одеяло, насквозь пропитанное запахом ее тела, я считаю от нуля до ста в надежде, что это притупит рвущуюся наружу истерику. И разочарование. Разочарование, сравнимое разве что с осознанием собственной непроходимой глупости, когда приходит уведомление о штрафе за неоплаченную парковку перед продуктовым: забежала не больше чем на пару минут за куриной грудкой к ужину, и как итог — штраф, ровно в сто двадцать пять раз больший, чем час по тарифу. Мелочь? Очередная. Она кладет на мое плечо голову, закидывая на меня руку, чем, кажется, только усиливает зуд в груди, от которого поможет только осиновый кол в сердце. Вогнать поглубже и прокрутить несколько раз по часовой стрелке для большей надежности. И руки, руки тоже чешутся — на внутренней стороне предплечий, а ногти оказываются недостаточно острыми, чтобы избавиться от этого ощущения. Я прикусываю язык и изо всех сил сжимаю сцепленные пальцы, оставляя отпечатки ногтей на тыльных сторонах ладоней. Я опускаю голову вниз, позволяя слезам беспрепятственно падать на пол, про себя, как молитву, повторяя единственный вопрос: "Зачем?". Я сжимаю зубы и японский кухонный нож, подаренный отцу кем-то из бизнес-партнеров. Мне страшно, и на моей футболке давно расплылось мокрое пятно не прекращающих литься слез. Я делаю первый неуверенный надрез поперек запястья — тонкая-тонкая полоска крови вызывает приступ не то тошноты, не то тошнотной жалости к самой себе, но это оказывается совершенно не больно. Как комарик. Я раскрашиваю предплечье хаотичным орнаментом своего отчаяния и глупой, неправильной болью, комом собравшейся в горле. На завтрак она по привычке варит мне кофе, и он как всегда сбегает, когда она отвлекается всего на пару секунд, чтобы меня поцеловать. Я улыбаюсь ее затылку с небрежным хвостиком волос, игриво подскакивающим, пока она носится по кухне. За ее спиной я завязываюсь в тысячи беспокойных узелков. Через несколько часов у меня самолет - папа хочет представить меня кому-то из своих очередных бизнес-партнеров. Подробный список одежды и прочих вещей, которые мне все еще предстоит сложить в чемодан, мама прислала СМСкой пару недель назад, но я по-прежнему не потрудилась проверить, есть ли в моем шкафу все необходимое. Порой складывается ощущение, что все пространство между четырех деревянных стен занимает регулярно доводящий до панических атак страх, что однажды они обо всем узнают. Потому что, пока я продолжаю стоять на этой кухне и делать вид, что с расставанием еще можно повременить, им есть, о чем узнать. Потому что мне никогда не хватит независимости выйти из этого чтоб его черт побрал шкафа. Райли смотрит на меня лишь раз, прежде чем отвести взгляд и никогда больше ко мне не приближаться. Лишь раз - пара секунд, по жестокости сравнимых, наверное, с детским издевательством, когда хулиганки-одноклассницы засовывали мою голову в унитаз на переменах в начальной школе. Короткий взгляд и едва различимая улыбка. "Я большего от тебя и не ждала". Если бы толковому словарю потребовалась иллюстрация термина "разочарование", я предложила бы выражение ее лица. Я разбила ей сердце собственной трусостью и скорее всего испортила оставшуюся школьную жизнь, потому что меня не учили ни драться, ни прятаться - только виртуозно врать в надежде, что любую проблему можно решить, решив, что она и не проблема вовсе. Депрессию имеет смысл лечить только в том случае, если "больной" этого пожелает. Все эти пафосные "Признание проблемы - первый шаг на пути к её решению" звучали не больше чем громким лозунгом, ничего не значащим на самом деле, - ровно до того момента, как я поняла, что осознанно избегаю лечение. О существовании проблемы мне известно давно, но, кажется, я так добротно вбила себе в мозг идею, что не заслуживаю ни одного решения, кроме единственного
