what i feel is weird

      — Мне всегда говорили: контролируй свои эмоции. Ты мужчина, ты не должен быть чересчур эмоциональным. Ты не плачешь. Ты чёртов робот. Не улыбайся слишком ярко, не жалей, не страдай. Эмоции управляют тобой, этого быть не должно. А я был ребёнком, всё запоминал, кивал ему, своему авторитету, впитывал всё, как губка. Каждое. Блядское. Слово. Учился контролировать свои чувства, не показывать их, да что там — даже испытывать себе запрещал. Любовь? Не существует – только уважение и чистая выгода. Радость? «Чему радуешься, выродок? Чему ты лыбишься?! Кивни молча и пошёл вон!» Грусть? Одиночество? Депрессия? «Выдумки! Всю жизнь будешь жалеть себя и рыдать в три ручья? Учись. Работай. Тогда не будет времени на твои выкрутасы. Ты должен принести пользу своей стране.» Музыка? «Для слабаков, нытиков и неудачников. О чем ты будешь петь? О разбитом сердце? О красивой девушке? О том, как трахаешь её? Получай по лицу, ничтожество, и не смей больше заикаться об этом. Неужели ты хочешь разочаровать своих родителей? Работай. На. Своё. Государство. Мы не растим неудачника. Мы должны тобой гордиться, а не сопли подбирать и тратить последние копейки на какие-то деревяшки со струнами.» О, и я действительно держался. Всю свою грёбаную жизнь я держался, работал в этой прогнившей конторе, подписывал никому не нужные бумаги, был сыном, которым гордились, пока не встретил его! Простого. Уличного. Танцора. Мальчишку с растрёпанными рыжими волосами, простого мальчишку со двора.       — Он танцевал под моими окнами, музыка играла из старой хрипящей колонки и тогда я впервые подумал «вау». Я смотрел на его движения, лёгкие, будто он одинокий на пустыре цветок, который ласкает порыв ветра. Гладит по лепесткам, так осторожно и… Я не знаю, что это такое, меня не учили чувствовать. Он улыбался, когда что-то получалось, хмурил брови, когда движения неловко обрывались. Потом стучал своей ногой по земле и продолжал двигаться. Он исполнял один и тот же танец два часа, пока колонка не разрядилась. А я смотрел на него все эти сто двадцать минут, почти не моргая. Я не понимал, почему из-за него я замер и не работал, а просто стоял и смотрел. Бездельничал. Потом я встретил его на следующей неделе, когда гулял с собакой. Она, самая умная девочка, побежала навстречу этому рыжему незнакомцу, виляя хвостом. Я не понимал, откуда этот сбой в системе собачьей логики – радоваться незнакомцам. А тот так широко улыбнулся, я думал его рот разойдётся по швам, и будет ещё один Джокер или как там его. «Чему ты улыбаешься, — думал я, — животное тебя так развеселило? Моя собака похожа на клоуна в цирке? С них вроде все смеются. Идиоты. И ты такой же.» А он у меня спросил, мол моя ли собака. Поводок в руке тебе совсем ничего не говорит? Всё в порядке с построением логических цепочек? Сказал, что забавная. Это как вообще? Забавная собака. Потом он представился, назвал своё имя зачем-то. Оно мне на кой? Знакомство с ним в мои планы не входило. А мозг, как заезженная пластинка, вдруг снова зацепился за это бесполезное «вау». У меня со словарным запасом всё в порядке, а тут забыл весь алфавит. Я кивнул ему и пошёл домой. Непонятная ситуация получилась. А он за мной, говорил что-то о переезде подальше от родителей, самостоятельную жизнь, танцы. Тогда я думал, что информация несёт в себе ноль смысла, а потом поймал себя на мысли, что даже название его студии запомнил, в которой он развлекается. Сказал, что хочет выступать на большой сцене. Глупый. Маленький совсем, не вырос ещё до конца в высоту даже. Хотя оно и понятно, до сих пор живет в своих фантазиях. Я его оставил на первом этаже, а сам поехал на свой пятый. Надо было разгрузить мозг от ненужной информации. Студия «Лотос». А потом он снова танцевал под окнами, гонялся за бездомными кошками и смеялся очень громко. Я его не понимал, мозг на повторе крутил это непонятное «вау», я от него так уставал. И незаметно этот невысокий парень с хрупкими плечами разрушал мой привычный режим дня. Утром и вечером играл с моей собакой, пытал и меня, спрашивал, где я работаю, сколько мне лет, как зовут собаку и меня. Я ему сразу сказал: «Ты мне никто, разговаривать с тобой я не собираюсь, занимайся своими делами и не трогай незнакомцев, у них своя жизнь». И сердце так неприятно заболело, подумал, надо заканчивать курить. Хотя с отдышкой у меня проблем не было, записался к врачу, проблем у меня не выявил, но в очередной раз я услышал фразу для маленьких «курить – это плохо». Расскажите что-нибудь новенькое. Алкоголь до добра тоже не доводит, а у вас в шкафу две бутылки виски в подарочной упаковке стоят. Это лицемерие, доктор. А этот со своей колонкой от меня отстал. Но после каждой беглой мысли о нём сердце стучало неприятно и в голове что-то непонятное билось. Думал, что я переработал просто. Взял выходной, пару банок пива и читал книжки. Вроде помогло. А потом спустя время увидел соседа снизу под дождём в одной футболке. В октябре! Ну не идиот ли, скажи мне? Проскочила непонятная мысль выйти и надеть на него собственное тёплое пальто. Зачем мне незнакомому парню отдавать свои вещи? Тот ещё бред. Думал я над этим, а рыжий с места не двигался, стоял под желтеющей кроной. Вот поймает воспаление лёгких, второй раз на грабли не наступит. И тут я вспомнил, что с собакой гулять надо. Выбора не было, пошёл под природный холодный душ. И взял зачем-то тёплый свитер. Думаю сейчас, какой смысл будет от него уже через минуту, превратится в мокрую тряпку и всё, потом стирай, суши. Взял свитер с зонтом, вытолкал собаку и пошёл сам промерзать до костей. Он там стоял бледный мокрый и холодный. Плечи дрожали, казались ещё меньше. Натянул я на него свой свитер, укрыл под зонтом и отправил собаку в свободный полёт по лужам. Не понимал своих действий совершенно, сердце болеть не переставало, но сознание от непонятного чего-то прояснилось. Он шмыгнул носом, поблагодарил, но в этот раз – почему я это заметил? – даже не улыбнулся. А улыбался он всегда. Ты говорил, что если улыбающиеся люди вдруг убирают улыбку с лица, что-то не так. С ним было что-то не так. Стоял, трясся, как одинокий лист на дереве в дождливый ноябрь, глазами смотрел за моей туповатой собакой и продолжал неулыбаться. Опять я почувствовал что-то странное. То, чего не мог объяснить. Потом вдруг сказал, что провалил кастинг. Мне это ничего не дало, но новость явно была не из приятных. А я и не знал, что сказать. «Смирись, двигайся дальше, и в этот раз сделай так, чтобы получилось, иначе помрёшь в итоге с голоду», — так мне всегда говорил отец. Так я и сказал рыжему. Знаю, это ему нужно было услышать точно не от меня. И не так. Я уже сто раз успел пожалеть. Он поджал свои до неприличия пухлые губы, посмотрел на меня как-то необычно и бегом до крыльца. Я его останавливать не стал, подумал, что дома наконец согреется, высохнет. О свитере своём даже не вспомнил. Черт с ним. Но каждый день дальше я просыпался с мыслями о рыжем и с ними же засыпал. И постоянно в голове что-то путалось, стучалось и бесилось. Я себя не узнавал. Со мной что-то происходило, а я не понимал. Навестил маму на кладбище в субботу, вечером того же дня проверил, всё в порядке ли с отцом в родительском доме. Мужик спился вот уже как года два назад, бормочет постоянно какой-то бред и на меня внимания почти не обращает. Потом на пороге квартиры в пакете нашёл свой свитер с запиской «постирал». Одним лаконичным словом, а от него стало не по себе. Всякий раз этот парнишка заставлял меня бороться с непонятным состоянием. Внутри постоянно как-будто всё вертелось и сжималось. Его я не видел около недели, потом одним вечером пересеклись во дворе, когда я гулял с собакой. Животное рвануло к своему новому другу, а я смотрел на его вернувшуюся улыбку от уха до уха. С ним вроде всё было в порядке. Потом подошёл ко мне, улыбка куда-то исчезла, и оклеветал «сухарём». Назвал меня сухим куском хлеба. Я сначала не понял, но он мне пояснил. Так называют бесчувственного человека. Я ему ответил, что это правда. А он не поверил. Говорит, люди не умеют не чувствовать. А я сказал, что умеют. И вдруг он так удивлённо на меня посмотрел. «А счастье? Удовольствие? Гнев?» Мне хотелось сказать, что читал в книжках. Но я промолчал и пожал плечами. Не знаю. Не знал. До него очень долго шла полученная информация, а потом он сказал, что дело это исправит. Я его не понял тогда. Как ты можешь исправить нечто, сложившееся почти за три десятка лет? Не надо меня вскрывать и неумело чинить. Он ответил, что починит, обязательно починит.       — И понеслось. Механик, мне казалось, из него не очень. Он меня всё пытал на эмоции в разных ситуациях. А мне по-барабану было на музыкальный концерт и блюда за десять цифр ценой. Друзья? Есть, помогают, как могут, пьют пиво и постоянно спорят. Ко мне привыкли. Смех? Я не вижу в жизни ничего смешного, а кривляния бесполезные мне никакого удовольствия не доставляют. Думал тогда я до тех пор, пока он не свёл глаза к носу и не выставил язык наружу. Это не было чем-то смешным, но сердце снова забарахлило по непонятным причинам. Потом он надул свои большие блестящие губы и как будто расстроился. «Не смешно?» «Нет». Он правда расстроился. Показывал мне ролики в интернете. Но я смотрел не на них. А на его пухлые губы, намазанные блеском. Я не понимал, почему они завладели моим вниманием, и не мог оторваться. Где-то слева над губой осталась крошка. Я осторожно убрал её пальцем. А рыжий начал запинаться и почему-то покраснел. Мне нужен был переводчик с эмоций на корейский. И улыбка его поменялась, стала другой, менее широкой, но не потеряла своей особенности. В тот вечер мы разошлись по домам, я не мог перестать думать о нём. О сухих рыжих растрепанных волосах. О его улыбке, из-за которой не было видно глаз. О маленьких руках, что прятались в рукавах свитера. О блестящих сережках в ушах. Всё это стояло у меня перед глазами, и не представлялось возможным исчезнуть. Я уже говорил, что со мной такое было впервые? Меня это поставило в тупик. Я не мог понять себя. Что это такое? Впервые в жизни я думал о ком-то другом почти постоянно. И это… Не отягощало. Но из-за этого рыжего вся моя жизнь поменяла свой привычный ход. И вот это мне не нравилось. Отсюда последовал логичный вывод – нужно порвать контакты с ним. Не видеться. Удалить недавно приобретённый номер. Выходить гулять с собакой немного позже. Избавиться от разрушающего привычную жизнь фактора. Собственно, я так и поступил. Снова потеряли с ним контакт. У меня отлично получалось избегать нового знакомого, пока он однажды не заявился ко мне на порог. «Что случилось?» — спросил он меня. «Ничего», — я, кажется, впервые в жизни соврал. Раньше надобности не было, а сейчас почему-то появилась. «Я тебе надоел?» — его нижняя губа дрогнула, взгляд потупился. А я понимаю, что нет, не надоел совсем. Ты интересный. Необычный. Странный, в хорошем, наверное, смысле. Просто ты… Не для меня. Но вслух, конечно, не произнёс. Ответил лаконичным «нет». Он ждал пояснений. Собака в ногах вертелась, хотела поиграть с новым другом. Мой мозг выдал идею пригласить его внутрь. Я не стал противиться, пригласил. Рыжий согласился. Устроился на полу в гостиной со своей этой широкой улыбкой и начал развлекать мою собаку. Ты говорил, что гостей надо чем-то угостить. Я предложил ему чай, он кивнул. Спросил, есть ли у меня простой зелёный? Его, как оказалось, любимый. Мне он тоже нравится. Сидели в комнате, пили чай. Разговорились о чём-то, он пересел ко мне на диван, отставив кружку. Затем как-то резко поменялся в лице, наклонился и поцеловал меня совершенно неожиданно. Раньше я ничего не чувствовал во время поцелуев. Мне это было чуждо всегда. Но остальные почему-то всегда лезли целоваться. Хорошо, мне всё равно. Но с ним… Сердце как будто упало вниз. Желудок свернулся, в голове ни одной мысли, разве что отметил его крошечную руку на моей шее. Казалось, я даже не дышал. Слишком много свалилось и сразу. Потерянный во всём этом я даже не ответил на поцелуй. А рыжий отстранился, не получив должного, и сразу опустил взгляд вниз. Извинился, пробормотал что-то ещё, покраснел даже. Собирался встать но я удержал его на месте и поцеловал сам, чтобы в этот раз точно распробовать его мягкие губы. Изучал его рот, словно впервые, ухватил за острый подбородок и понял: что-то чувствую. Вспомнил картинку из какого-то фильма, опрокинул рыжего на спину, навис сверху и точно забыл, как нужно дышать. Он, с красными щеками, влажными губами, смотрел на меня удивлённо и немного испуганно. Я изучал что-то внутри себя самого. И не мог понять, что происходит. Всё смотрел и смотрел, смущал его, но не отпускал. А потом спросил, что чувствуют люди, когда влюбляются. Спросил, влюблён ли он в меня? Хотя, это было очевидно. И получил развёрнутый ответ. «Это когда глаз не можешь оторвать от человека, смотришь и налюбоваться не получается. Хочется постоянно касаться, изучать внутри и снаружи. Когда не можешь перестать о нём думать, хочешь рядом с собой видеть. Просыпаться в одной постели, готовить вместе завтраки и ужины, говорить обо всём на свете, узнавать новое – вместе. Всегда придёшь на помощь, укроешь зонтом во время дождя, одолжишь тёплый свитер». На последних словах он улыбнулся, а я прозрел. Ты мне нравишься – эта фраза стучала набатом в голове. Я впервые влюбился, и от этого все программы, поставленные в детстве, дали сбой. Я смотрел ему прямо в глаза и понимал, что сердце впервые сбилось с привычного ритма из-за него; что впервые так много я думал об одном человеке – о нём. Хорошо, что он починил меня. Возможно, механик из него оказался не такой уж и плохой. Иногда, чтобы что-то починить, нужно это что-то сломать. Рыжий улыбнулся, прочитав всё это по моим глазам. Можно я поцелую тебя ещё раз? Я думал только об этом, мне хотелось так сильно, я сравнил это с наркотиком, хоть никогда и не пробовал. Мне хотелось так сильно.       — Я помню, как впервые улыбнулся. Это был вечер, рыжий устроил нам домашнее свидание. Мы приготовили ужин, заварили чай и устроились на диване. На моем плече была приятная тяжесть от чужого тела. Фильм играл на фоне, мы разговаривали о чём-то и ни о чём одновременно. На фильм я внимания, честно говоря, не обращал. Слушал его. Потом разговоры сошли на нет, рыжий тихо засопел, укрывшись пледом. Я осторожно уложил его на диван, а сам ушёл мыть посуду. Не переставал думать о том, как резко моя жизнь приняла совершенно неожиданный поворот. Оттирал тарелки от жира, представлял в голове образ этого парня, который уснул у меня дома. Он начал бороться с моей нулевой эмоциональностью. Уже тогда нельзя было её назвать нулевой, но ты понимаешь, о чём я. Обещал, что вылечит. Вернёт моему разуму возможность чувствовать. Я верил. Ведь начало положено – блять, я уже тогда не мог и на секунду выбросить его из своей головы. Закончив на кухне, я вернулся в комнату, чтобы разбудить рыжего, и на пороге меня поразила следующая картина: собака стояла передними лапами на диване и, склонившись, лизала нос парня. А тот морщился и что-то бормотал. Потом, видимо, проснулся и сонно улыбнулся, заставив собаку весело гавкнуть и вильнуть хвостом. И на этом моменте уголки моих губ невольно поползли наверх. Мне неожиданно захотелось обнять их обоих, прижать к себе и… На секунду перед глазами всплыло слово «счастье». Так вот оно какое, твоё разрекламированное счастье. Теперь я понимаю. Рыжий заметил меня, а потом воскликнул «Ты улыбаешься?!» А я улыбался. Смотрел на своё счастье. «Похоже на то». Сел рядом с ним, меня утащили в тёплые объятия. Поцеловали мокро, поцелуй с улыбкой, кстати, очень странный. Но особенный. Меня учили чувствовать так незаметно, но так сильно, понимаешь, о чём я? Мне было так много всего этого внутри, но оно не причиняло боль, не вредило. Впервые в жизни я хотел чувствовать. И не потому, что так принято в народе. Я держал его руку в своих двух. Ты, кстати, говорил, что бабочки в животе вовсе не означают влюблённость. Они сигналят о чувстве напряжённости, переживания. А мне было так спокойно, так тихо и в то же время ярко. Не переворачивался у меня больше желудок, как во время первого поцелуя. Мне не хотелось оставлять это чувство умиротворения никогда.       — И сейчас… Я всё также гуляю с собакой утром и вечером, хожу на работу, беру бумаги домой, готовлю еду, вижусь с тобой, пью пиво и читаю книги. Но рядом есть он. С широкой улыбкой, сковывающей глаза, с огромными свитерами, рукава которых закрывают его маленькие пальцы, с пухлыми, любящими поцелуи, губами, отзывчивым телом и душой. Он продолжает исцелять меня каждую секунду, независимо от того, рядом он или нет. Тихо обнимающий меня сбоку, с нежными легко краснеющими щеками, необходимыми словами и молчанием в самые нужные мгновения. Я, кстати, рассказал ему о своём детстве. О вбитых в голову постулатах отца. Он плакал в конце, а я неожиданно заплакал вместе с ним. Потому что понял, насколько важны в жизни чувства. Насколько они преображают наше существование. Насколько меняют абсолютно все краски. Подожди, у меня сообщение. Черт, извини, надо бежать. У моего скоро начнётся выступление. Я сказал, что у него центральное место в первой линии?