дофаминовая теория синих зрачков

Если бы однажды кто-то вдруг сжалился и в кои-то веки предоставил Эндрю право выбора (жалкую иллюзию, как обычно, потому что выбирать между двумя заведомо предложенными удобными кому-то явлениями — откровенная хуйня, но так устроен мир), это было бы что-то в духе: «предпочтешь лоботомию или эвтаназию?» Эндрю бы для приличия подумал, конечно, — Эндрю всегда думает, безостановочно, до вскипания серого вещества в черепушке, — и, не изменяя себе, промолчал. Потому что иллюзия выбора — это всего-навсего дешевый фокус-покус, упс, шарик улетел, цирк уехал, завтра не приходите, а Эндрю — такой себе кот Шредингера. Либо жив, либо нет — тут с какой стороны посмотри, а если по изначальной задумке, то одновременно и сдох, и дышит. Но Эндрю такие теории в рот ебал, если честно, потому что находиться в двух состояниях одновременно — это уже не фокус-покус, а натуральная невралгическая психоделия с летальным (или, сука, нет, вот в чем Шредингерская фишка) исходом. Одним словом — заебало. В сутках двадцать четыре часа — это истина давно известная, и рассуждать о ней равно бессовестно графоманить, но Эндрю имеет право простить себе такой грешок и потратить пару месяцев резиновой жизни на размышления, чтобы в конце концов махнуть рукой и решить, что в его личных сутках часов не существует в принципе. Ни в понятии тарелки с циферблатом, ни в понятии системы координат физической модели. Эндрю молодец — Эндрю не прогуливал физику аж до девятого класса, пока совсем не бросил школу. Забавно вышло. Так что время, как оказалось, единица относительная и в реалиях дофаминовой ямы абсолютно бессмысленная. По идее, в людском мире существует «расписание». Много, много расписаний — рейсы, телепередачи, университеты, спортивные матчи, да что душе угодно, и у Эндрю, безусловно, тоже должно быть расписание, потому что притворяться нормальной человеческой единицей — это его второе (после экзистенциального отчаяния) хобби. Только вот расписание, к сожалению, хочешь не хочешь приурочено к временным отрезкам, а система координат Эндрю не то что не двумерная — там дай бог одну прямую отыскать в звенящей пустоте, — и отрезки «подняться с кровати» и «проглотить семь пилюль» между собой пересечься не могут ни при каких обстоятельствах. Они параллельны — как двустороннее движение на улицах, когда ты тоже им параллелен, когда идешь по тротуару и все думаешь: «прыгну, сейчас точно прыгну», но твоя реальность все еще од-но-мер-на-я, ой-ой, и ты — такая же точка на луче со стрелочкой и вынужден как болванчик шнырять вперед-назад, назад-вперед, а свернуть налево или направо, чтобы броситься под колеса, так никогда и не сможешь. Параллельность — то же до боли банальное понятие, как время и расписание, только вот другие люди параллельность научились преодолевать и давно живут в трехмерном пространстве. То есть, ну, могут в любой момент шагнуть с моста, например, или лечь на рельсы (которые, кстати, тоже параллельные) — это уже пересечение двух прямых, а еще могут, например, ходить друг к другу в гости, держаться за руки, что душе угодно делать в 3д-модели межличностных отношений, а Эндрю не может. Ну, вот так получилось, и все. Реальность Эндрю — одна единственная прямая, и движется он по ней на какой-то невиданной инерции, а когда там она закончится — кто ее знает. Путь от рождения — это остаток кинетической энергии. И если у нормальных людей энергия пополняется сама собой из еды, отдыха и всего на свете, то энергия Эндрю — это толчки и пинки по жизни. Вперед, вперед, вперед. Иллюзия выбора правит миром, так что Эндрю и мечтать не смеет, будто однажды кто-то просто перестанет нефигурально насильно его пихать, и он наконец-таки остановится, потому что в подобном движении смысла нет, не-а, ноль без палочки — это ведь классе в пятом проходят — у луча координат нет конца. То есть ты живешь, живешь, шагаешь-ползешь по своей злосчастной линии, а до конца так и не доходишь, потому что, первое — просто сдыхаешь, а второе — конца просто-напросто не существует. «Энергия» Эндрю — это непостоянная постоянная, причем скачкообразного вида. Простыми словами: раз в пару лет кто-то врывается в его линейную систему (ебучие сапиенсы со своим недосягаемым евклидовым пространством), творит что-нибудь в обязательном порядке жестокое и бесчеловечное, напоследок от души прописывает коленом под дых и отправляет восвояси кубарем катиться к дражайшей точке «кончина». Стабильность — это не для плоских человечков с грустными глазами и криво заштопанными руками, так что Эндрю довольствуется отголосками одной тональности соль-минор — до посинения тычет на плаксивую фа-диез, фальшивит, когда вопит ночами и агонию, к сожалению, нотной грамотой записать никак не может. Она всегда звучит по-разному: иногда драматическим тенором — высокое-высокое «пожалуйста, мне больно», иногда задушенным, хриплым-хриплым басом «я задыхаюсь, прошу, отпусти». Эндрю вообще мальчик с детства крайне талантливый, жаль только талант на корню загубили. В мире вообще так много загубленных вещей, с ума сойти можно. Мир стоит на прогнивших досках и могильных камнях, а фундамент мироздания — несчастные трупы черепах и крокодиловые сумки, потому что крокодиловые сумки, шубы из натуральной пушнины и дикие чучела — все те же загубленные вещи, возможности без возможности на воплощение и застывший на дне зрачков ужас.        Как черепахи гибнут в полиэтиленовой тюрьме, так и Эндрю гибнет в дофаминовой яме — та же полиэтиленовая тюрьма, только чуть посложнее — с добавкой психоактивных веществ, капелькой лаймового сока и соли из слез; такая она, естественная среда обитания плоских человечков с грустными глазами и криво заштопанными руками. Черепахи — такая аллюзия на человечество, о которой даже говорить неловко. Эндрю думает: забавно. Думает, но не смеется. Эндрю никогда не смеется — не то чтобы принцип, скорее полное отсутствие достойных причин и сил на сокращение лицевых мышц. Удивительно, как у него все еще бьется сердце, честное слово. На каком только топливе работает, невероятные вещи. А черепахи — те же человечки: барахтаются на выгребном дне, хлебают керосин и дохнут, дохнут, дохнут с трубочками во рту. Только черепахи друг другу больно не делают, а люди — с превеликим удовольствием, даже повода давать не надо, кто ни встречный — тот потенциальная жертва. Дети, женщины, инвалиды, мужчины с говёной натальной картой и неудачным по гороскопу днем — всех под одну гребенку, да здравствует иллюзия выбора: семь видов насилия, по одному на каждый день недели, выбирай, не стесняйся — сотрясение за съеденное яблоко в пять, раскуроченные за просто так внутренности в семь, потому что мир стоит на прогнивших досках и детских могильных камнях; или, может, продольные от точки пульса ржавым-ржавым кухонным в двенадцать, м? Потому что миром правит ебаная иллюзия выбора: либо делаешь себе больно сам, либо больно тебе делает кто-то другой. Либо больно делаешь ты, либо больно делают тебе, и вот оно, в точку, здесь и кроется понятие иллюзии — условно, можно пойти и прикончить собственного насильника, а в сущности — тебе семь и ты плачешь, плачешь, плачешь на выгребном дне и дохнешь, дохнешь, дохнешь — та же черепаха с трубочкой во рту, только брошенный ребенок с зажатым ладонью ртом и «не ори, тварь» на ухо, и вот он — твой «выбор» — не орать, чтобы не стало больнее. Стабильность иллюзии выбора. Шведский стол детских психотравм, умора, кто бы знал; в понедельник фантомные боли, во вторник как по расписанию трижды в час нервный тик и сбитое к хуям дыхание от страха, а страх ведь тоже на выбор: ночные кошмары, дневные кошмары, собственное отражение в зеркале, триггер на снова, и снова, и снова в крестики-нолики исполосованные запястья, бедра, ноги, колени — вот он — выбор, хочешь — кромсай бритвой, а если душа требует перемен — извратись и расковыряй до мяса ложкой, кто тебе запретит? Запреты — тема неоднозначная, их всегда можно обойти и ловко избежать наказания, мол, правила придумывают, чтобы их нарушать. Например: в море запрещено сливать отходы, но почему-то черепашки все еще дохнут, а колонии рифов методично разлагаются в слоях меж пластиком и бензином, и виноватого не сыщешь, потому что людская логика это «а, хуй с ним, раз выкину — ничего не станется», — так думает каждый первый, и каждый первый швыряет в море банки кока-колы (или пива — на выбор). Аллюзия — удивительная вещь, потому как «хуй с ним» у людишек далеко не только на рыбок, черепах и пушных зверей. «Хуй с ним» изрыгают моральные уроды и упиваются детскими криками. «Хуй с ним» гогочут монстры и не дают детям даже ебучей иллюзии, когда заставляют просить снова, и снова, и снова, а «пожалуйста» — наборчик «сделай сам» из десяти букв — не значит ровным счетом ни-че-го. Как если бы черепахи просили, пожалуйста, их не убивать — люди бы плевали свысока и продолжали сливать радиоактивные отходы в ближайшие реки, так и дети — просят, пожалуйста, их не насиловать, а чудовищам просто-напросто все равно. Они думают «испорчу жизнь одному ребенку — ничего не станется», думают и бьют, насилуют, ломают и откройте словарь синонимов, только вот эти монстры рано или поздно попередохнут — закономерность, знаете ли, цикличность, и на земле воцарится новая ступень бесконечной апатии под соусом из расстройств и мании подчинения, потому что поколение детей, с которыми «хуй с ним», вырастет в таких же чудищ. Монстры никуда не деваются — просто становятся депрессивнее от поколения к поколению, а жажда насилия все растет, растет и растет, что же люди будут делать, когда черепах не останется? Люди вообразили себя царями на верхушке пищевой цепи, причем цепь эта у каждого сугубо разная, только почему-то дети у всех — неизменно в самом-самом низу, барахтаются на выгребном дне, хлебают керосин и дохнут, дохнут, дохнут с «пожалуйста» на губах. Людям чуждо понятие эволюции — им подавай моральную деградацию на завтрак, тошноту на обед и снафф-муви вместо мультфильмов на ужин. Так что если бы Эндрю все-таки спросили: «предпочтешь лоботомию или эвтаназию?», он бы, наверное, мысленно выбрал гигантский астероид и повторение сценария с динозаврами, потому что, во-первых, на твой выбор все равно всем глубоко и искреннейше похуй, а, во-вторых, человечеству уже не помочь. Да, банально, а кто спорит? Все гениальное просто, и чтобы понять: слова «меня насилует старший брат» — это не недоразумение, много ума не надо. Жаль только, чудовища слушать не умеют — ни слушать, ни слышать, — только калечить, врать и убивать, а уж морально или физически — это на выбор. Эндрю лежит в душной, душной и затхлой комнатке, разлагается в слоях меж пластиком и бензином и думает: динозавры были лучше людей. По крайней мере, они не убивали черепах и не жили по расписаниям. Иногда Эндрю кажется, будто он — невымерший динозавр, какой-нибудь самый гадский и нежизнеспособный, но по иронии судьбы, неоправданной иронии, один единственный взял да не сдох. Динозавр Шредингера. Вот умора. Эндрю никогда не стеснялся звать вещи своими именами и говорить как есть. У всех свои сильные стороны, сильная сторона Эндрю — выплевывать правду в лицо, потому что честное и откровенное «отъебись» куда справедливее и милосерднее ложных надежд и скрытых мотивов. Поэтому, когда Кевин звонит в двадцать второй раз за последние условные человеческие пять часов, Эндрю снимает-таки трубку титаническими усилиями и, как законченный честняга, сипит: — Отъебись. И, наверное, краткость, та самая, которая сестра таланта, еще одна сильная сторона Эндрю, потому как кроме «отъебись» говорить что-то ни сил, ни желания, и вот она — истина — всем надо просто от него отъебаться. Не то чтобы Эндрю склонен к вычурной драматизации, о-о, нет, драматизировать — дешевый трюк, а еще дешевле — навязываться, и искренне грустно, что Кевин никак не может догнать. Эндрю в свое время тоже навязывался — Аарону, что-то все время пытался предложить, помочь и вытащить, да только Аарону нахуй это не упало, а Эндрю орущее «нет» в задушенном хохоте «отъебись» понимает отлично — у него на «нет» глаз наметан и радары только так работают. Нет — это нет. И Эндрю не собирается давать Аарону иллюзию выбора, потому что Аарону тоже двадцать третий год и он давно, очень-очень давно не ребенок, только барахтаться на пропащем дне, наверное, это семейное: так что Эндрю дрейфует гниющей черепашкой в дофаминовой яме, а Аарон на радостях танцует чечетку с полными карманами химозного счастья в зип-пакетиках по три грамма и по координатной прямой к смертушке в объятия не просто пританцовывает — летит на всех парах («скоростях» было бы неоправданно иронично). И это отвратительно двулично — осуждать Аарона, как бы там ни было, потому что Эндрю сам живет от химозной радости нейролептиков до синтетической неги барбитурата. Вверх-вниз. Вперед-назад по прямой жизни. Да, хочешь не хочешь, а гены пальцем не разотрешь — это у них чисто Миньярдское, спасибо, Тильда, и гори, блять, в аду. Вовремя отъебаться — это искусство, и Эндрю им овладел в совершенстве. А Кевин вот никак не может, все играет в спасателя и тешит самолюбие; великому Кевину Дэю кубок еще только за «вытащил дружка из петли» не давали, но Эндрю ему чести не окажет и не поленится вместо петли пойти и испортить настроение какому-нибудь нерадивому водителю. Настроение и капот впридачу, чтоб неповадно было. Кевин Дэй, еще одна жертва мирового заговора и водоворота выбора без выбора, человек от и до фальшивый, и в этом его вины меньше половины, Эндрю точно знает, потому что рыбак рыбака и ужас в зрачках, стоит руку протянуть, — это заезженная пластинка и давно усвоенный урок. Кевин Дэй, каким бы уебищем ни был, такой же ребенок-черепашка. Только вот Кевин — жертва мирового заговора, а Эндрю — мирового океана, и пока Кевин купается в лучах славы и всеобщего обожания и скачет все выше в попытке закрыть-таки детские гештальты, Эндрю купается в смердящих помоях самых низов и медленно, но верно идет ко дну. И скакать ему, собственно, некуда. Только если в окно, но даже с полутораметровым ростом третий этаж — слишком низко. Есть такое понятие — называется «герои-антиподы», и, если честно, Эндрю кажется, что в основе каждого контраста лежит неизбежное сходство под копирку. Потому что так устроен мир: все новое — это хорошо забытое старое, выбора нет, но вы держитесь, а Кевин Дэй — это Эндрю Миньярд из параллельной вселенной. И, ха-ха, параллельная вселенная — очередная неоправданная ирония, потому что параллельные прямые не пересекаются, и Эндрю кубки с медалями Кевина ни снятся, ни видятся — ему, так сказать, на них параллельно. Кевин — это удавшаяся версия Эндрю, на перепутье не упавшая в грязь, а через лужу перепрыгнувшая. Эндрю, к счастью или сожалению — на выбор, в лужу грохнулся ровно лицом и в ней же остался — нахлебался, утопил легкие в керосине и застыл в безвременье, а Кевин, в подтверждение гипотезы об изначальном сходстве антиподов, дальше хоть и пошел, но багаж психотравм потащил за собой на горбу. Горб-гроб. Кевин-Эндрю. Удовольствие в бессмыслице. Все свое ношу с собой — это про Кевина. У него всегда в кармане арсенал на любой вкус: низкая самооценка под вуалью остоебевшего чсв, синдром отличника, перфекционизм, граничащий с ОКР на грани абсурда и еще много-много чего на анхол и распродажу, — Эндрю просто копаться лень, а так, удели дохера важной личности Кевина Дэя чуть больше внимания, наверняка наткнешь и на панические атаки, и на алкоголизм, и на бог весть что еще. Пока у Кевина в кармашке незакрытые гештальты и фобий выше крыши, у Аарона — химлаборатория на выезде с крутыми аббревиатурами типа «мдма» и «лсд», у Эндрю в кармане, если честно, одно большое нихуя. Он сам-то — одно большое нихуя, откровенно. Так, всего по чуть-чуть — немного саморазрушения, со скоростью расширения вселенной растущий под ребрами вакуум и зудящие корочки по всему телу. Но не всем же быть глубокими личностями, в конце концов. Миру ведь нужны мир, труд, май и уборщики, а Кевин Дэй улицы мести не пойдет — ну, если только медаль в зубы всучить не пообещают, — тогда и вылижет дочиста, но по доброте душевной — никогда. Двадцать третий звонок уже не смешон и даже не жалок — отвратителен, но Эндрю как-то не знает, почему просто не заблокирует. Может, не такой он и честняга, каким себя считает, и внимание «самого Кевина Дэя» — это плюсик в копилку причин собственной значимости и видимости, какими бы двуличными и эгоистичными мотивы Кевина ни были. Вообще это странное удовольствие, конечно. Ну, отношения с Эндрю. Любые. Эндрю иногда даже забавляет наблюдать, как Кевин кривится на пороге и в пустоту спрашивает: «фу, опять ты две недели посуду не мыл?», как будто заведомо не знает неизменный ответ. Может, думает, строить глупенького — это очаровательно, поди разберись. Может, считает, если трижды в месяц вваливаться и драить чью-то хату от блевоты и плесени — это милое дело и галочка в карму, чтобы сыграть не в ящик, а в рай. Может, вылизывать однушку человека в хронической депрессии для Кевина — это своеобразная терапия собственного ОКР. Пришел, посвятил семь часов резиновой жизни уборке каморки: постельное белье даже чистое захватил, поглядите только, еды принес замороженной. Подкармливает. Как подкармливают черепашек полиэтиленом. Упс. Только Эндрю все никак не поймет — зачем. Это как возиться с трупом — мыть, переодевать, впихивать еду. Хотя, конечно, это снова камень в свой огород, ведь за Аароном в ломке Эндрю тоже ухаживал не год и даже не два — мыл, переодевал и впихивал еду, и по себе знает — возня с «трупом» никогда не увенчается ни благодарностью, ни признанием. Труп — это состояние души. Аарон душу продал давно и бесповоротно — обменял на грамм в подворотне, но не Эндрю его осуждать. У Аарона, подстать Эндрю, система координат жизни тоже линейная, и если с другими людьми, — ну, с теми, кто может не только бесцельно бегать взад-вперед, но и прыгать под рельсы, — с этими у Эндрю, по их желанию, луч пересечься может, как с тем же Кевином, то с Аароном они друг другу абсолютно параллельны и никогда не встретятся. Возможно, у всех людей, даже плоских с грустными глазами, где-то все-таки есть одна общая линия пересечения — смерть, — и лежит она ровно поперек, так что в нее лбом, хочешь не хочешь, рано или поздно все равно упрешься. Только все упираются в разное время — в разном возрасте, потому что бегут, очевидно, с разной скоростью, имеют разные источники энергии, обстоятельства и ресурсы, и, как правило, те, кто социальными инвалидами с детства не стал, бегут медленнее — идут-ползут — соответственно, и живут дольше. Посудите сами: есть условные точки — Аарон, Кевин, Эндрю и какой-нибудь ублюдский сын начальника завода, который сливает в моря отходы и убивает черепах. И, держите в голове, трое против одного — герои-антиподы. И вот, они есть, и у каждого система координат разная, как и источники энергии двигаться по прямой или даже по диагонали, если свезло. И первым подохнет тот самый Кевин Дэй, потому что неоправданная ирония, и бежит он сломя голову к первым местам, медалям, рекордам и клюшкам, как будто жизнь это сдача норматива. Его источник энергии — пустота. Следующим в обязательном порядке скопытится Аарон, извини уж, братишка, потому что Аарон, хоть и не бежит, но тоже в темпе вальса скачет от переулка к подмостовой в поисках новой дозы и отбитым за долги почкам. Источник Аарона — все та же пустота. Скукота, ничего нового. Третьим (снова неоправданная ирония и не по очень доброй воле проебанное 03 в команде) протянет ноги Эндрю, потому что, да-да, пустота, а источник энергии все еще не по очень доброй воле — пинки, кулаки, разбитые «папой» губы и коленки, грустные глаза и криво заштопанные руки. Пока Кевин и Аарон по собственному (ха-ха) желанию несутся к прямому углу под названием «кончина», Эндрю к нему насильно толкают всю жизнь. Движется он, соответственно, медленнее, от пустоты не то чтобы бежит, поэтому и умрет — третьим. А самым последним на два метра под землю отправится сын начальника завода, и это вовсе не новость, потому что пустота — его верная спутница тоже, только вот мир стоит на прогнивших досках и могильных камнях, а фундамент мироздания — несчастные трупы черепах и крокодиловые сумки, так что пустота богачами задобрена, куплена за милую душу и на три поколения уродов вперед проплачена. Так что сыну начальника нет смысла от пустоты убегать — она ему крокодиловыми сумками подносит красное полусладкое в панцирях издохших черепах, поэтому умрет он самым последним, и то — по нелепой случайности. В отличие от Кевина с Аароном и Эндрю, сыну начальника смысла бежать вперед от пустоты просто-напросто нет. Не от чего спасаться. Помните, что трое против одного — герои-антиподы? И тут, ха-ха, Эндрю снова и снова подтверждает собственную теорию: «в основе каждого контраста лежит неизбежное сходство под копирку». Источник всех четверых — пустота, только пустота тоже бывает на выбор, а выбор-то — иллюзия, потому что ни сын начальника завода не выбирал уродиться богатеньким уродом, ни Аарон с Эндрю сынками подохшей от спида наркоманки, — никто не выбирал, в какой семье появиться. Из одной теории следует другая, из второй третья, и каждая подтверждает предыдущую, потому что в плоском мире Эндрю все до боли просто и одномерно, а теории — это линейный алгоритм, в котором исконно нет места ответвлению с ответом «нет», так что вот он — ответ: в линейном алгоритме иллюзия выбора движется по прямой, хочешь ты или не хочешь. Выглядит все примерно вот так: «тебя душат» → «не пытаться сопротивляться, потому что бесполезно» → «ошибка: ответа нет не существует, продолжайте двигаться вперед» → «ты теряешь сознание от нехватки кислорода» → «тебе разорвали мышцы» → «ты сделал свой выбор и не по очень доброй воле вскрыл вены осколком зеркала» → «тебе криво заштопали руки» → «ты посмотрел в зеркало — у тебя грустные глаза»… И так до бесконечности, потому что мы все уже знаем — у луча нет конца. «Выбирать между двумя заведомо предложенными удобными кому-то явлениями — откровенная хуйня» — знакомая и очень, очень простая истина. Потому что ни Кевин, ни Аарон нихуя не по собственному желанию стремглав скачут в могилку. Потому что за них заведомо решили ход детства, заведомо решили обречь на внутреннюю пустоту — так что «выбор» нестись, чтобы поскорее сдохнуть — заведомо кем-то удобно предложенный. А об Эндрю и речи не идет. Эндрю иногда кажется, что если по Аарону и Кевину постучать и приложить ухо — обязательно услышишь гулкое эхо, вот настолько они внутри полые. Кевин, может, позвякает медальками о кубки (тук-тук, дзинь-дзинь, кто там, экзистенциальный кризис?), а Аарон пошуршит зип-пакетиками эйфоретиков и анаболиков (потому что наркота ой как славно разъедает ткани), да только вот звуки эти все равно эхом отразятся от пус-то-ты, как ни крути. Еще одна до смешного очевидная истина — пустоту достижениями чужого, заведомо предложенного иллюзорного выбора не заполнишь. Кевин пусть хоть утонет в медалях (черепашка в керосине), все равно внутреннее «нихуя» ни в жизнь не заполнит. Оно будет сжиматься, сжиматься, сжиматься — как сухофрукты в вакууме, и под конец в нем, как в сухофруктах, не останется ни пользы, ни смысла. Сухофрукты — извращение для богатых, для сынков начальников заводов, потому что из целого сочного яблока получится пять дохлых сухих долек, а из целого сочного Кевина Дэя — сдохший от инфаркта в тридцать лет стероидный бройлерок, который прыгнул выше своей головы и насмерть пробил потолок возможностей плоских человечков с грустными глазами. Жизнь вообще похожа на крестики-нолики. Чаще, конечно, в проигранную партию, но речь о ненавистной, сука, иллюзии выбора: если ты навечно второй (как Кевин Дэй), то выбирать — крестиком ходить или ноликом у тебя не выйдет. Потому что всегда кто-то первый (неоправданная ирония — первенство можно купить, так что привет, сынок начальника) заберет что-то одно, а выбор из одного оставшегося — это уже просто неприлично, но о каком приличии идет речь в мире подкупленной пустоты и крокодиловых сумок. А потом, с (не)выбранной фигурой, тебя запихивают в поле три-на-три, и вот тут происходит магия поломанной четвертой стены, а люди с однолинейной системой реальности (Эндрю и Аарон) понимают, что даже имея «возможность» ходить по диагонали и налево-направо, ты все равно ограничен площадью в девять клеточек и обречен слоняться в своем кубическом трехмерном пространстве кругами. Аллюзии все еще до ужаса забавная штука, честное слово. Эндрю нравится все сравнивать между собой и даже в откровенной бессмыслице находить нечто рекуррентно логичное. Полезного мало, веселого много. Все в мире циклично, как те самые поколения моральных уродов с уродскими родителями и уродскими детьми, потому что цикл — это линейный алгоритм, двигающийся вперед-назад, только и всего. Все в мире циклично, так что Кевин Дэй второй раз ломает руку. Все циклично, так что Аарон радостно бежит, снова ужирается вусмерть и дебоширит с псинами за помои. Все циклично, поэтому Эндрю насиловали пятеро — разные моральные уроды, те самые, на выбор, уродские родители, а он, циклично-логично — уродский ребенок и вырос в такого же морального урода. Потому что все в мире циклично. И по этой логике рано или поздно на землю все равно прилетит второй астероид. Маэстро, повторите. Страшно подумать, кто уродится после людей. Куда там в этот раз на дороге жизни вильнет эволюция? Три — божественное число — бог троицу любит (03 — неоправданная ирония) — так что на третий-то раз что-то точно должно получиться. Хотя интересно, если честно, чем провинились динозавры. Странно думать, что люди могут быть лучше динозавров. Все совершают ошибки, поэтому, может, природа просто ошиблась, изничтожив динозавров. Хотя, скорее, ошиблась она — следом создав человека. Человечество — эпидемия похоти, уныния и гнева: семь смертных грехов на выбор, но все в мире циклично и безнаказанно друг друга плагиатит, поэтому да здравствует иллюзия-аллюзия горб-гроб: семь видов насилия, по одному на каждый день недели, выбирай, не стесняйся. Семь-семь-семь, бог троицу любит. Аллюзии до ужаса забавная штука, так что можно вдоволь похохотать с семантики слова «семья». Семь я, семь моральных уродов трех поколений под копирку, потому что, да-да, циклы, линии, испорченные судьбы и судьи кто. Судьбы-судьи. А Эндрю тоже было семь. После людей планете понадобится пожизненный карантин до скончания веков как минимум, а лучше, все-таки, Маэстро, повторите (все в мире циклично), — метеорит размером с завод папы того самого эфемерного сынка. Почему? Чтобы уничтожить зло на земле, надо уничтожить мир. Эндрю наяву видит, как бог держится за голову и истерично кипит башкой: как бы так разом исправить все тварства людишек и при этом ни собственными идеалами не поступиться, ни упустить достойной возможности отомстить за черепах. Потому-то в мире и идут войны — каждый ебаный раз, ведь все циклично, не забыли? Дети гибнут от рака в утробе, потому что справедливость — антоним слову «выбор» в людских реалиях купленных координат. Кто-то заживо разлагается в угаре газом и «лошадкой» по вене, кто-то — в собственной постели, а кто-то ловит инфаркт посреди корта и пока-пока, американская мечта идиота. И как-то все не клеится, если честно. Ни у Эндрю, ни в мире в целом. Здорово быть частичкой чего-то большого, а? Нет, вообще-то, но кого это волнует; Кевин Дэй — частичка купленного большого спорта за большие деньги, Аарон — большой сети наркоторговли, и по законам аллюзии Эндрю тоже часть сети — рыболовной, как черепашка, потому что снова аллюзия и снова грустные глазки-бусинки в предсмертной агонии. Насильно пиная мысль дальше по линейному алгоритму (упс, это что, аллюзия на прямую жизни Эндрю?) можно прийти к очередной тошнотно-тривиальной истине: в каждом цикле случаются кризисы. Кризис среднего возраста у Кевина Дэя — по логике, кстати, начался быстрее положенного, потому что Кевин как угорелый несется по линии жизни, и его ментальный возраст перевалил за семьдесят еще семь парсеков назад. У Аарона, правда, кризис без двух последних букв — криз. Гипертонический. Вот кого-кого в большой спорт надо было отправлять, так это Аарона — Кевин бы от зависти умер, узнав цифру сердечных сокращений, которые Аарон переживал в угаре. Максимум Кевина — двести десять в минуту и разбитый в обмороке затылок — цена нового рекорда штата и позолоченного куска железяки. Рекорд Аарона — двести пятьдесят три. Только вот Кевин бегал на время-дистанцию специальной техникой и убивался ради иллюзии всеобщего обожания на десять минут, а Аарон на радостях выжрал блистер мескалина — закрыл, наверное, детский гештальт на витаминки — и счастливый свалился с кризом. Это, кстати, та самая ячейка алгоритма, когда Эндрю понял: «труп — это состояние души», и возня с «трупом» никогда не увенчается ни благодарностью, ни признанием. Эндрю — не Кевин Дэй, как бы фундаментально похожи они ни были, — и за признанием не бежит. Тем более — признанием Аарона. Признание Аарона — это презрение. Признание-презрение и судьбы-судьи. Как если бы черепахи бежали за признанием модных критиков. Неоправданная ирония: черепахи — одни из самых медленных животных на земле. Упс. Внешность может лежать в основе сходства, конечно, но быть «на одну рожу» мало, чтобы составить друг другу анамнез жизни. Вся диагностическая работа с больным начинается с общения, жаль только Эндрю уже года два не открывал рта — ни смысла, ни сил, а Аарон трех слов в предложение связать не может — пока-пока, самосознание, привет-привет, преждевременная деменция, — и Эндрю ведь даже подъебать его про «срать под себя» не может, потому что, ха-ха, неоправданная ирония — люди в глубокой депрессии, ровно как и наркоманы со стариками, тоже срут под себя. Вот оно — фундаментальное сходство (не)вынужденных уродов — одинаковое в основе, разное в вы-бо-ре. Хроническая гипоксия — лучший друг Аарона после опиатов, а опиаты, как первоклассные лучшие друзья, каждый день празднуют Аарону день рождения — год в день, ура, мчимся к кончине в триста шестьдесят пять раз быстрее, и на каждый день рождения дарят сбои в работе сердечно-сосудистой системы, удушье, буль-буль-чвак пена изо рта и припадок. Синий Аарону не к лицу. Жаль, именно лицо именно в асфиксии становится именно синим. Тут выбор невелик — увы, но не то чтобы Аарону было дело до подтона кожи в кислородном голодании. Прелестно иметь близнеца — можно не смотреться в зеркало, так что Эндрю и не смотрит, Эндрю смотрит на задыхающегося в куче пустых блистеров и окровавленных шприцов Аарона и видит семилетнего себя в куче пустых обещаний и окровавленных простыней. Видит задыхающихся в пустых водоемах черепах. Видит задыхающегося в окровавленном снаряжении Кевина Дэя. Потому что все в мире циклично. Поэтому хроническая гипоксия лучший друг и Эндрю. В семь лет брошенный ребенок с зажатым ладонью ртом и «не ори, тварь» на ухо. В девять — рука на шее и «хоть звук — убью» — выбор — молчать, чтобы не стало больнее. В двенадцать соленая от слез — как соленые от слез черепах моря — подушка у лица и обморок, — очередному уроду нравится насиловать бездыханное тело, а детей удобно душить подушками. В пятнадцать — шнур на шее, потому что смерть лучше ограниченного поля крестиков-ноликов тюремной камеры. А в двадцать два — кризис. Потому что в каждом цикле случаются кризисы. Смотреть на Аарона — это видеть свои грустные глаза и его криво заштопанные руки. Когда вен не остается, заядлые режут поперек и сыпят волшебную пыльцу прямо в пульсирующее алое. Алый Аарону к лицу побольше синего, если честно. Когда вен не остается, заядлые режут бедра, плечи, грудь, а если душа требует перемен — извращаются и расковыривают до мяса ложкой, кто им запретит? Существует эдакий «парадокс близнецов», подпитывающий теорию Эндрю о скорости пути к смерти по прямой и все такое. Суть парадокса в том, что есть два условных (или не очень) близнеца, и вот один вдруг решил отправиться в космос (эйфоретики, галлюциногены, каннабиноиды — на выбор) и взял с собой телефон, чтобы каждый день отправлять брату на земле свое фото, подписывая дату и возраст. Чудно, прекрасно, фотографии гипотетического Аарона — как раз то, чего Эндрю не хватало для полного счастья. Фотографии Аарона — почти собственные селфи, только чуть более печальные. Свет (он же скорость жизни) распространяется в космосе с ограниченной скоростью триста тысяч километров в секунду (только не говорите Кевину Дэю), и, собственно, по мере отлета с учетом отставания времени отправления фото от времени прихода фото к близнецу на земле, Аарон будет выглядеть все более и более молодым. И скорость его старения меньше, чем у Эндрю. Привет, парадокс, — наркоша должен скопытиться первым, но неоправданная ирония — первым с прародителями поздоровается Эндрю. И с динозаврами, если свезет. Пролетев почти двадцать три года в далеком космическом приходе, близнец, ни с того ни с сего, решает вернуться обратно. Как будто кто-то его здесь ждет. Он поворачивает корабль (в припадке забавненько бьется головой о кафель и отскакивает на бок — так удобнее сдыхать) и летит обратно с той же скоростью. В этом случае его возраст по фото все время будет меньше, чем у Эндрю, но по мере приближения к земле разница в возрасте начнет уменьшаться, то есть он будет стареть (по фото, конечно) быстрее. И как думаете, каким будет его возраст с прилетом на землю (ломка и интоксикация)? Правильный ответ — Аарон при встрече окажется моложе Эндрю: часы Эндрю показывают продолжительность полета — почти двадцать три года (спасибо, Тильда, что подсадила на наркоту младенца). Время, казалось бы, течет для всех идентично, и какая бы ни была скорость хода-бега к смерти, часы у всех тикают одинаково. Иначе бы время Кевина Дэя исчислялось световыми годами, а у Эндрю, какие бы он там себе теории с отсутствием ощущения времени не надумал в дофаминовой яме, исчислялось походами до толчка. Но мысли мыслям рознь, и согласно специальной теории относительности в движущейся системе отсчета время идет медленнее в сравнении с неподвижной. Поэтому Аарон, вернувшийся из невиданных далек передоза, протекающего при очень большой скорости (спиды они такие, знаете. Амфетаминовые лунные кратеры спутника земли Аарона, и вода у него на планете не от черепашьих-детских слез соленая, а от солей, самых настоящих. Ха-ха, неоправданная ирония: у Аарона на планете медальку Кевину Дэю дали бы не за героизм, а за героин), будет моложе Эндрю, остававшегося на земле. Упс. У каждой теории есть парадокс, ровно как у каждого цикла бывает кризис — вот она, стабильность. И тут кто-то подумает: а почему именно Аарон оказался моложе? Почему Эндрю сдохнет быстрее, разве это не несправедливо? (Одна и та же шарманка про справедливость). Ведь с точки зрения брата-космонавта, брат на земле тоже сначала удалялся (научился вовремя отъебаться), а потом приближался (но уже потому, что Аарон сам возвращался — летел на корабле отчаяния сквозь космические пустоты пустого, прилипшего к ребрам желудка в поисках денег на дозу. Туда-сюда, вперед-назад по одной и той же линии жизни: вперед — от помощи Эндрю навстречу глазам-бусинкам — расширенным от синтетического счастья зрачкам; и назад — снова к Эндрю, циклично-логично, хи-хи, за парочкой хрустящих купюрок). По идее, часы Эндрю должны идти медленнее, и остаться он должен моложе, но не могут оба близнеца быть одновременно один моложе другого в одном и том же месте в одно и то же время — возникает противоречие: оба близнеца должны иметь один возраст. Эндрю, например, хотя бы возраст согласия (потому что семь лет — не такой возраст), а Аарон — возраст совершеннолетия для покупки куболитров спиртяги на радость пропитым почкам, циррозу печени и начальнику завода. Но мир живет по своим правилам, поэтому Эндрю изнасиловали в семь, а Аарон набухался в пару месяцев с любезно подставленной мамашей бутылочки. Прелесть-то какая, очередной временной парадокс, потому что запреты — тема неоднозначная, их всегда можно обойти и ловко избежать наказания, мол, правила придумывают, чтобы их нарушать (цикличное повторение одних и тех же мыслей, тик-так). Есть несколько способов разрешения парадокса близнецов. Никто, конечно, выполнять их не будет, но теории на то и теории, чтобы все о них только думали и ничего не делали. Фишка в том, что парадокса нет. Упс. Бывают в жизни огорчения, представьте только. Эндрю, пока Аарон трипует башкой в толчке, все время остается в собственной инерциальной системе отсчета (ну, то есть, месяцами не встает с постели и задорно консервируется в черепаховый смузи — пока что нет уродов, чтобы снова его пнуть и зарядить инерцией), а вот братец–космонавтец меняет свою траекторию движения по жизни, подвергаясь при этом воздействию внешних сил (лучших друзей — опиатов): его движение инерциальным не является (потому что быть «на одну рожу» мало). Получается, системы отсчетов близнецов не равноценные. Что, собственно, вполне логично, только в обратную сторону, но и это логично — двигаться-то можно только вперед-назад, если ты плоский человечек с грустными глазами и криво заштопанными руками, живущий в одномерном мирке. И тут вдруг оказывается, что все дело в геометрии пространства (крестики-нолики: решеточка три-на-три — тюремная решетка Эндрю и решетка белых пыльных дорожек Аарона, р-р-раз — и уже галопом по дороге в райские кущи гнилых зубов и гепатитов любой этиологии на выбор). Пространства, в котором люди существуют. Время по часам тут определяется не координатами евклидова пространства-времени (как в абсолютном ньютоновом пространстве крутого Кевина Дэя), а по более сложной формуле «длины мировой линии» (или «интервалу», а что такое интервал? Это отрезок с началом и концом. Начало — рождение, простите мир за тривиальность, конец — снова простите — смерть), которые отсчитываются собственными часами каждого из близнецов. Говоря проще и вновь предаваясь бессовестному графоманству: нет никакого парадокса, потому что Аарон пусть хоть легкие выблюет от скорости работы собственного мозга под спидами, а Эндрю разложится и расплывется по кровати до толщины в один атом, их время — лишь их собственное ощущение, а время в мире, хочешь не хочешь, течет по единым законам. Поэтому и существует понятие возраста — единое для всех, поэтому Кевин Дэй ставит рекордные тридцать два километра в час и дохнет от инфаркта, Эндрю должен пить нейролептики и антидепрессанты каждые три часа, а Аарон стабильно раз в двадцать четыре закидываться кубиком сахара, чтобы не корчиться от выкрученных суставов в ломке. Тик-так. Луч-то один и тот же — бесконечный, и счет времени тоже одинаковый, разная только скорость, с которой каждый свой интервал от рождения до смерти преодолевает. А вот на скорость уже действуют всевозможные факторы. Математика — законченная скукота. Но в контексте коротания резинового времени — вполне сносная альтернатива маразму. Кевин вот на протеинах и стероидах к маразму мчится в темпе Аарона — ему бы тоже не помешало чуток подумать о математике или чем-нибудь еще, кроме самозабвенной дрочки на клюшку с мячом и воротами. А то грустно будет пускать слюни на олимпийскую медаль не образно, а вполне реально — привет, деменция, — а Эндрю ему слюнявчик подставлять не намерен. Уже подставлял Аарону — и что? А ничего, потому что вопрос — не риторический; Аарон как был нарколыгой, так нарколыгой и сгинет, а Кевин не остановится, пока не разобьется всмятку о перпендикулярную прямую инфаркта. Вот и все. Вот тебе и истина в последней инстанции. Двадцать пятый звонок — Кевин Дэй снова бьет рекорды, а Эндрю снова кривит душой и игнорирует. Траурный марш на рингтоне — слишком, чересчур непозволительно неоправданная ирония, и Эндрю нихера не честняга, потому что до жалкого дешево драматизирует под Шопена. Ля-ля-ля, хнык-хнык и турун-тун-тун, абонент не доступен, оставьте сообщение после сигнала. Кевин оставляет. Штук по десять в день, и Эндрю раз в неделю (наверное) пачками удаляет сразу сотни. Удивительно, сколько вообще может наговорить человек, в жизни не увлекавшийся ничем, кроме онанизма в зеркало и швыряния мячей по кругу в плексигласовой каморке. Ради приличия Эндрю однажды включил оставленное голосовое и вырубил спустя двадцать секунд монотонного отчета по сожженным калориям и забитым голам, как будто его ебет, сколько там кругов ада намотал Кевин Дэй вокруг собственного эго радиусом в толщину клюшки, простите, члена. Кевин помешан на одном и том же — экси. Экси, экси, экси — четыре буквы и столько пустой нервотрепки; у Кевина пространство жизни-то трехмерное тринадцать часов в сутки (по выходным все двадцать — даешь тренировки до обмороков) по одной единственной причине — коробка корта имеет длину, ширину и высоту. Если вдруг вырастет четвертая единица измерения — Кевин вместе с кортом перейдет на 4д, если пятое — на 5д и так по аналогии до бесконечности, пока не дойдет до мультивселенных, но даже тогда положит субатомный хуй на четыре фундаментальные силы («ой, Эндрю, в экси тоже четыре буквы, значит, экси — фундамент вселенной, прелесть-то какая» — читать искаженным писклявым голосом Кевина Дэя) и продолжит гонять молекулы-мячи из плоскости в плоскость в какие-нибудь электромагнитные ворота клюшкой из антиматерии. Таково устройство Кевина Дэя. Поэтому все голосовые (исходя из одного прослушанного, но тем не менее. Эндрю делает предположения) это экси-экси-экси, протеиновые батончики и попытка убедить самого себя в своей же значимости, потому что, упс, Кевин Дэй без экси — та самая звенящая пус-то-та, а экси просто-напросто закидывает в вакуум медали, грамоты и разрушенные кости. Звяк-звяк, клац-клац и «блять, колено». Жаль только, что Кевина никто не услышит. В вакууме-то звук не распространяется. Так что и звон кубков о медальки — не больше, чем самовнушение и слуховые галлюцинации на грани удушья. Потому что, какая жалость, в вакууме и кислорода нет, бедный, бедный Кевин Дэй — такой похожий на синюшного Аарона и семилетнего Эндрю. Потому что в основе каждого контраста лежит неизбежное сходство под копирку, и каким бы на фоне смердящего мертвечиной неудачника Эндрю Кевин Дэй не казался щегольски лощеным, хочешь не хочешь, а пустота на всех одна. И все задыхаются. Рано или поздно. Как, хи-хи-хи, черепашки в лужах бензина и дети в лужах слез. Просто с разной скоростью. В доказательство парадокса близнецов, одинакового жизненного луча и бега в интервал до смерти. Эндрю изо всех сил (которых нет, если честно, но мы уже выяснили: Эндрю — не такой и честняга) верит в детерминизм. Доктрину о всеобщей причинности. Потому что (и поэтому, хи-хи, как все логично) все в мире циклично. Поэтому и выбор — иллюзия, а черепашки от поколения к поколению вырождаются генномодифицированными тварями и жрут рыбок, кораллы, банки пива и токсичные отходы. Детерминизм утверждает и подтверждает — все события полностью определяются ранее существовавшими причинами, и это логично до боли, посудите сами: Аарон сдохнет годам к тридцати и за это должен поблагодарить мамашу (причина — следствие), Кевин тоже дай бог разменяет тридцатник — спасибо детству и большому спорту за большие деньги, а об Эндрю и речи не идет, как обычно. Эндрю слишком маленький для большого спорта, простите, черепашек ради, за неоправданную иронию. Продажные дяди-судьи — всадники пустоты, выкупленные места и заведомо известные результаты (и ради этого Кевин Дэй выдрачивается двадцать шесть часов в сутки?). Все это — слишком необъятное для единицы под названием Эндрю Миньярд. В такой толпе гигантов, медиагигантов и гигантов мысли маленький человек (тот самый, литературный) Эндрю Миньярд уже не то что единицей себя не чувствует — там дай бог на одну сотую себя наскрести. Он поэтому и стоял в воротах — вратарю двигаться нужно исключительно по одной линии, туда-сюда, ни шагу в сторону — расстрел мячами и оплеухами от Кевина Дэя, и тут снова доказательство излюбленного детерминизма: у Эндрю система координат в одну жалкую прямую, по ней он и бегает. Бегал. А вообще все это, вся жизнь в целом, очень похожа на снежный шар. Нет, нет, не тот гипотетический, который о наслаивающихся проблемах, а самый настоящий — со снеговиком и блесточками-снежинками внутри. Потряси — и будет тебе магия. Стеклянная сфера — плексигласовая тюрьма корта Кевина Дэя, плоский снеговик с грустными глазами — Эндрю, а с неба падает мефедрон, зовите Аарона — сбылась предсмертная мечта идиота. Потому что аллюзии — это классно. А бог троицу любит. Кевин, Аарон и Эндрю — такая себе дешманская ипостась — отец, сын и святой дух. Причем каждый хоть раз был или еще побывает в каждой из трех сущностей. Кроме, наверное, Аарона — у наркоманов дети редко бывают (Тильда — печальное исключение, ровно как Эндрю — невымерший динозавр Шредингера). И Эндрю, вы не подумайте, метаморфическим отцом побывал уже не раз — в приемных семьях для детей помладше — плоских человечков с грустными глазами. А вот кому потом штопали руки — уже не его дело. Зато почему-то его делом стала заштопанная рука Кевина Дэя. Произошел условный обмен любезно разбитыми друг другу мордами и обещаниями — тоже, кстати, иллюзорными, — а потом случился он — договор. Только вот Кевин на собственную часть сделки успешно положил, а Эндрю, со своим, видимо, синдромом первостатейного дурака и спасателя, Кевину слюнявчик (хоть и метаморфически, но все не за горами) подставлял так же, как в свое время Аарону, долго и упорно. Пока не понял, что его благополучно обули-надули-досвидули, большой спорт и большой Кевин Дэй, удачи завакуумироваться в собственной пустоте до гнилых яблочных долек и отравиться испарениями аргентума. Аргентума — потому что вот тут-то ирония оправданная, в кои-то веки. Аргентум — серебро, а серебро — второе место. Удачи глотать пыль и слезы, Кевин Дэй. Вдоволь насладись видками задницы сынка начальника завода. Коррупция — дело, конечно, грустное, так что лучше бы Кевину последовать примеру Аарона и обзавестись лучшим другом (опиаты заняты, Кевин, попробуй барбитураты), чтобы этот самый лучший друг подарил ему печатный станок для денег. Так Кевин и себе первое место купит, и заодно по старой дружбе местечко Аарону на кладбище. Каждому свое, а? Кевин обладает неконтролируемой манией исчислять все успехом. Каждому свое — Аарон все исчисляет граммами и кубиками, а Эндрю не исчисляет ничем, потому что исчислять нечего, а сильная сторона Эндрю — выплевывать правду в лицо. Поэтому он видит Кевина Дэя и очень хочет сказать: «ты неудачник». Потому что параллельные прямые жизней очень похожи на зеркала — зеркальные коридоры. Смотреть можно, а войти не получится. И Эндрю смотрит на Кевина — себя в параллельной вселенной, смотрит и думает: в основе. лежит. сходство. А основа — фундамент Кевина Дэя — потерянные возможности, упущенное время и самообман, ровно как у самого Эндрю. Только Эндрю хотя бы научился не врать самому себе, а Кевин барахтается в луже лжи, глотает из нее токсичные отходы и о, слава аллюзиям, дохнет. Как черепашка. Хи-хи. А когда очнется — будет уже поздно. Поздно пить боржоми, когда почки отказали, Аарон. Поздняк метаться, Кевин, когда стал генномодифицированной тварью и кроме анаболиков кусок в горло не лезет. Лучше поздно, чем никогда, говорят. Жаль, что нагло врут. Но ложь Эндрю научился кожей чувствовать. У него на фальшь волосы дыбом и кислота во рту — поэтому от Кевина Дэя так тянет блевать, и Эндрю корит себя за ту самую «сделку», которую намерен был выполнить исключительно сам. Сам, сам, сам. В этом мире «семья» — фальшь, тебя ни разу не семь, ты один, хочешь не хочешь, и полагаться должен только на себя самого. В этом ой какой минус Аарона — он надеется на себя лишь когда прыгает по стенам и дует пузыри пеной изо рта — тоже закрывает детский гештальт, мамаша-то мыльную воду не покупала, — а стоит только концентрации пленительного счастья в крови упасть и немножечко приоткрыть завесу реальности — такой вот вонючей и обоссанной выгребной ямы, так сразу летит к Эндрю. И уж на космическом ли корабле, отправляет ли фото и стареет ли в обратном порядке — дело второстепенное. Потому что Аарону в ломке дела нет до парадоксов, ему подавай ампулу или, того лучше, сразу пулю в висок, чтоб не мучился. И Эндрю не мучил. Ну, по старой дружбе. Потому что однажды явственно дал понять — надо отъебаться. Эндрю так и сделал. Честное и откровенное «отъебись» куда справедливее и милосерднее ложных надежд и скрытых мотивов, а? Только вот нельзя помыкать людьми по желанию и настроению. Ты либо да, либо нет. Аарон свой выбор сделал, — Эндрю расстарался дать ему этот выбор настолько неиллюзорным, насколько вообще мог в реалиях параллельных прямых их жизней, а потом уважил и отвалил. Потому что Эндрю слово «нет» понимает отлично. Но «нет» Аарона какое-то до ужаса хитровыебанное и неточное, ему одному удобное, а Эндрю, каким бы разложенным на атомы ни был, человек слова, представьте себе. Так что «ты мне не нужен, когда есть доза, но нужен, когда дозы нет, чтобы доза появилась» — не считается. Ровно как и не считается «да» Кевина Дэя — «да, ты мне нужен, но взамен я слова не сдержу». Потому что слово «но» аннигилирует всё, сказанное до него. Упс. У Эндрю Миньярда тоже есть свои принципы. Особенно после «я тебя понимаю, но это — недоразумение». Значит, не понимаешь. Значит, фраза «меня насилует старший брат» недостаточно, видимо, откровенная и прямая. Значит, Эндрю еще не овладел искусством звать вещи своими именами в совершенстве. Надо было сказать: «Дрейк — не первый и даже не второй, я уже знаю, что такое братская любовь, потому что люблю Аарона, и знаю, что такое недоразумение. Он душит меня по ночам, душит днями, душит так, будто собирается выломать шейные позвонки и сделать себе из них бусы — трофей. Я не могу сидеть. Я не могу стоять. Говорить я тоже особо не могу, потому что я ребенок и мне двенадцать, а еще у меня раскурочена глотка, кстати, вы слышали о ПТСР? Нет? Оно и видно. Он меня запугал, и я переступаю через себя и первобытный ужас, говоря это все, так что, пожалуйста, услышьте меня». Но краткость — сестра таланта, а Эндрю с детства мальчик талантливый. Поэтому принципами не поступился и посчитал: четырех слов будет вполне достаточно. Особенно, если это слова «я», «брат» и «насилует». Особенно, если у тебя действительно ПТСР и раскуроченная братской-блядской любовью глотка. Прелесть-то какая. ПТСР, все-таки, кошмарно веселая штука. Иногда посмотришь на какую-нибудь безделушку — типа ебаного трофея, на который дрочит Кевин Дэй и который стоял у Дрейка в спальне. Трофей, которым Эндрю на двенадцатилетие поздравили с днем рождения — по голове. Приласкали по-братски, так, по старой дружбе. Шрам на затылке — чистое недоразумение, мам, даже не знаю, где Эй-Джей так ударился. И много-много грустных скобочек. Посмотришь на трофей. Минута, две. Р-р-раз, и уже каким-то образом стоишь на краю крыши — волшебство, честное слово. По закону аллюзий голова у Эндрю тоже похожа на снежный шарик — потряси — и будет тебе магия, жаль только из разбитой черепушки течет не водичка с блесточками, а самая обычная, скучная кровь — даже не бутафорская малиновая или кетчуп, не-а, самая простая — венозная. Ручеек такой. Ляпота. Но сходство-то в основе все равно лежит. Хи-хи. В жизни все циклично, поэтому Эндрю получил кубком сначала в двенадцать лет, а потом на двадцать. Не по голове, правда, спасибо громадное, а за второе место в сезоне, но дешевая железяжка с гаражной распродажи, если честно, убитых напрочь нервов, жкт от голодовок и пизданутых диет Кевина и выбитых вратарской клюшкой суставов не покрывает. Вот вообще никак. Если Кевину нравится горбатиться и делать вид, что исход не предрешен — флаг, простите, клюшку ему в руки. Нравится — сиди в своем манямирке и капай слюнями на инвентарь. Все равно, что вскрыться ложкой. Все равно, что стоять на краю карниза и не прыгать — делать вид, что исход не предрешен. Смотреть на Аарона и делать вид, что исход не предрешен. Просто мир — это линейный алгоритм, и проследить, что там будет дальше (особенно по принципам детерминизма и учетом факта, что конечная точка — это смерть) — совсем несложно, если захотеть. Жаль только, Эндрю давным-давно ничего не хочет. Поэтому и делает вид, что конец не предрешен. Такой себе секрет Полишинеля. Мнимая тайна и дорогой дневник. А дневники, по всем канонам, на то и личные, чтобы уроды плевали на правила и лезли в них. Лезли, лезли, лезли. Так что Эндрю в дневник записывает «Аарон сдохнет ___», потому что, во-первых, зовет вещи своими именами, а, во-вторых, ебучий парадокс близнецов не дает дописать, когда там именно сдохнет Аарон. Потому что парадокс есть и парадокса нет — парадокс Шредингера, и все-таки непонятно, кто ж там протянет ноги первым. Только Кевину Дэю не говорите. У него на первенство фетиш. Пусть это станет приятным подарком. Привет, Кевин, о, кстати, сюрприз — из нас троих ты скопытишься раньше всех. Хи-хи, вот тебе прощальный подарок — заветное первенство. Минута, две. Р-р-раз, и уже каким-то образом стоишь на краю крыши — волшебство, честное слово. После тридцатого, финального звонка Кевин сдается, наконец. Эндрю стоит на краю карниза, делает вид, что исход не предрешен, и радуется, в кавычках, за Кевина. Кевин на верном пути к искусству «вовремя отъебаться». Мало-помалу, мало-помалу, с тридцати на двадцать девять, с двадцати на пять и так до нуля в любом порядке. Рано или поздно натренировать можно даже самую остоебелую собаку. — Слушай, ты мне играть мешаешь, — звучит хрипло откуда-то слева. Эндрю поворачивает голову — удивительное количество движений, и… — Будь другом, прыгай поскорее. …и делает вид, что исход не предрешен. Ложь — удивительно ядовитая штука. Самообман — один из видов лжи на выбор — хроническая чума человечества. Лекарства нет. И Эндрю болен. Эндрю пиздецки болен, Эндрю врет, врет, врет, когда смотрит в синие-синие зрачки и делает вид, что исход не предрешен. Когда моргает, а мираж не исчезает. Когда моргает и делает вид, что его нет. Врет. Стазис. Луч-то один и тот же — бес-ко-неч-ный, и счет времени тоже одинаковый, разная только скорость, с которой каждый свой интервал от рождения до смерти преодолевает. Стазис — парадокс поинтереснее близнецов, если честно. В стазисе вакуум, а в вакууме звук не распространяется. Никто тебя не слышит. Законы физики — ерунда, честное слово; скорость, время, тик-так, минуты-годы и марш-бросок на марс-бросок, а у Марса фундамент из меди кудрей, золота кожи и лжи. У Эндрю на фальшь волосы дыбом и кислота во рту, и в улыбку эту он ни секунды не верит. Видит грустные-грустные глаза и криво-криво заштопанные руки. А на дне синего-синего зрачка агония, — Эндрю точно знает, потому что рыбак рыбака и ужас в глазах, стоит руку протянуть, — это заезженная пластинка и давно усвоенный урок. Случайностей не бывает, потому что в мире все циклично. Потому что детерминизм — не глупости. Случайностей не бывает, поэтому на землю упал не метеорит, а Марс. И уничтожил-таки последнего выжившего динозавра, упс. Неоправданная ирония. Разрешил парадокс Шредингера, так сказать. И заодно парадокс близнецов — Эндрю умрет первым. Возрадуйся, Аарон. И извини, Кевин. Ничего личного. Случайностей не бывает, поэтому у Марса в руках, криво-криво заштопанных, клюшка для экси, а у ног стоит новогодний шар. Три штуки. — Ты играешь в экси новогодними шарами? — произносит Эндрю первые за два резиновых года слова. В стазисе звуки не распространяются. Так что приходится читать по губам. А у Марса продольный рубец от скулы до подбородка пересекает нижнюю. И улыбка такая ломаная-ломаная, рыбак рыбака — Эндрю в улыбку не верит ни на миг. Параллельные прямые жизней очень похожи на зеркала — зеркальные коридоры. Смотреть можно, а войти не получится. И Эндрю смотрит на Марс, с грустными-грустными глазами, ожогами и рубцами, шрамами и криво-криво заштопанными руками — себя в этой же самой вселенной, смотрит и думает: в основе. лежит. сходство. Поэтому ни в улыбку не верит, ни в предрешенный конец. — Играю, — Марс кивает; в вакууме воздуха нет, только у Марса все равно по вискам огненные всполохи кудрей и бесконечный зной бронзы. Жжет, жжет, жжет. Шрамом больше, шрамом меньше, подумаешь. — Хочешь со мной? Мир — это линейный алгоритм, и проследить, что там будет дальше (особенно по принципам детерминизма и учетом факта, что конечная точка — это смерть) — совсем несложно, если захотеть. Жаль только, Эндрю давным-давно ничего не хочет. Кивок. Улыбка. Ложь в обмен на ложь — фальшивая справедливость в купленном мире уродов, жгущих детям руки и режущих лица. Ложь в обмен на ложь куда справедливее лжи в обмен на правду, Кевин. Его зовут Нил. Но Эндрю плевать, если честно, потому что Эндрю в ложь не верит. Он мог назвать любое другое имя — сотни тысяч. Он мог сказать: «меня зовут Кевин Дэй». Мог сказать: «Эрвин Шредингер, приятно познакомиться». Только Эндрю ложь кожей чувствует и знает: Нила не зовут Нил, а с Эндрю знакомиться не очень-то и приятно. По множеству причин. Но все начинается с очевидных. Марс, вопреки законам канона, не похож на крушение самолета. Просто Эндрю не склонен драматизировать: драматизировать — дешевый трюк, а еще дешевле — навязываться. Поэтому Нил жмет плечами, отточенным движением скидывая с крыши последний уцелевший шар, и говорит: — У меня дома осталось семь штук. Хочешь еще поиграть в бога и покидать кому-нибудь шары в головы с крыши в следующий вторник? Совсем, совсем не похож на крушение самолета. Медленное падение — да, потому что в основе всегда лежит неизбежное сходство, и что там, что там — столкновение с землей неизбежно, привет-привет, могилка, пока-пока, Аарон, поторапливайся там. Медленное падение, на самом деле, куда страшнее одноразовой акции избавления под названием авиакатастрофа, когда у тебя фобия высоты. Люди, живучие твари, обладают удивительной способностью обрастать панцирем, блядские аллюзии, набивать оскомину и приспосабливаться: поэтому со временем страх, как и боль, притупляется. Не притуплялись — Эндрю бы подох от разрывов еще лет в двенадцать, но не-а. Скажи спасибо эволюции. Люди приспосабливаются, так что Эндрю привыкает, что Марс зовут Нил. Эндрю привыкает, что в стазисе времени нет, а крыша — рукотворная обитель бога. — Параллели, Эндрю, это скукота, — с неба, к сожалению Аарона, амфетамин не сыпется. Сыпется снег. Потому что все в жизни циклично, господи, а на крыше стазис живет по своим правилам, когда рядом Марс. — Ты подумай о преломлении. Он вертит шарик в ладонях над головой — ладонях, обожженных прикуривателем и пирографом, — и пытается поймать солнечный луч. Делает вид, что в декабре небо не заволочено тучами выбросов промышленного дыма. — Преломление — это когда луч меняет свое направление. Плоский снеговик, наверное, перспективке не рад, когда Марс крутит его на пальце и ловит на лету. Эндрю бы кто поймал. Преломление — это когда ты живешь, живешь, катишься по своей опостылелой прямой, а потом р-р-раз, и уже каким-то образом стоишь на краю крыши, пуляя с карниза аллюзии на экси-мячи — новогодние шары. Когда р-р-раз, и уже знаешь историю его шрамов. Когда понимаешь, что прямая твоей жизни преломилось о синие-синие зрачки и пересеклась с его прямой. А пересечение двух судеб — это когда люди могут, например, ходить друг к другу в гости, держаться за руки, что душе угодно делать. Потому что все в мире циклично, а у Марса холодные-холодные ладони, навсегда очень, очень грустные глаза и в фундамент заложена ложь. Время — штука до смешного относительная и бесполезная, так что Эндрю знает Нила то ли день, то ли год — разницы, как и смысла, в этом категорически нет. Потому что стазис, а в стазисе время замирает. Потому что Эндрю замирает, когда видит Нила. Когда смотрит в синие-синие зрачки и вдруг понимает: еще одна простецкая истина — Аарон не такой и дурак в своей слепой погоней за дофамином. Упс. «Быть на одну рожу» мало, но у Миньярдов жажда синтетического счастья в крови — фигурально и нефигурально, так что Аарон разрывается в попытке найти живое место на теле и закинуться, а Эндрю выводит дофаминовую теорию синих зрачков и тоже, шли бы аллюзии к черту, разрывается в попытке найти на теле Нила живое место и зацеловать. Основа одна — цели разные. И все до боли эгоистичные. «Быть на одну рожу» мало, но сходств хватает, чтобы Эндрю тоже развил зависимость — то ли за день, то ли за год — разницы, как и смысла, в этом категорически нет. Есть только его уверенное «да», преломленный о синие-синие зрачки свет и падение. Марс зовут Нил. Только Эндрю все равно зовет его Марс. Люди склонны слепо верить в мифы и считать, словно Марс обязательно алый-алый и горячий, а Эндрю, как бы ни сопротивлялся, все еще такой же человек, и думал, будто о Нила можно обжечься и опалить ресницы. Только Марс далеко не алый — Марс медно-рыжий, и ладони у него всегда ледяные. Обожженные — это не обжигающие. И он не крушение — он издевательски-медленное падение, потому что люди думают, будто на Марсе бывают ураганные ветры, а Марс-то на самом деле разрежен, у Марса слишком грустные глаза и сил на ураганы нет, только протянуть обожженную, холодную и криво заштопанную руку и пригладить наэлектризованные выцветшие прядки. Потому что Эндрю говорит Марсу «да», и Марс зарывается пальцами в его волосы, тянет легонько-легонько ближе и целует, целует, целует. Линии жизни — очень интересная вещь, какой бы бессмысленной ни была. У Марса линии жизни на ладони изрезаны и выжжены, — Эндрю зеркалит Аарона и упивается зависимостью, когда повышает дозу с пяти поцелуев в час до сотни в минуту и губами старается унять дрожь. Нил говорит, что шрамы давно не болят. Только Эндрю в ложь не верит и на Нила смотрит как в зеркало — по себе знает, — болят. Неоправданная ирония в том, что линия марса на ладони — вторая линия жизни. И они друг другу параллельны, аллюзия на аллюзии, только вот линия жизни Эндрю преломилась о синие-синие зрачки и пересеклась с линией жизни Нила. А линия марса у Марса на руке давно-давно выжжена до мяса. Нил говорит, что шрамы не болят. Говорит и сверкает сапфирами в лучах заходящего солнца, а в уголках глаз искрятся слезы. Потому что Нил — лжец, а Эндрю вместо поцелуя вытирает ему пальцами влажные дорожки с щек и не верит в «да», потому что нервный срыв — это не согласие. Эндрю знает, о чем говорит. Эндрю зовет вещи своими именами. Зовет Нила Марсом. Зовет ближе, когда знает, что надо, и кладет ладонь на затылок, потому что Марс разрежен до основания и держится-живет на одной только лжи. Пока Кевин Дэй во лжи дохнет и утопает, Марс врет и живет, потому что врет. Бежит, бежит, бежит. Исчезает. На день, месяц, год. А потом заваливается на порог — в серых линзах и новых шрамах. Заваливается, улыбается ломано-лживо и говорит: — Хочешь снова поиграть в бога и покидать кому-нибудь шары в головы с крыши в этот вторник? Потому что все в жизни циклично. Потому что Марс бежит и возвращается — снова, и снова, и снова, а Эндрю снова и снова пускает обратно. Нил не говорил, что останется. Нил не обещал, потому что Нил, в отличие от Кевина Дэя, пустыми словами не разбрасывается. Нил не говорит «жди меня», просто ждать Нила — это выбор Эндрю. Нил не говорит, когда вернется и не говорит, когда уйдет. Нил просто хаотично-цикличен: день тут, год там, месяц просыпаться и часами глядеть в синие-синие зрачки, неделями засыпать и глядеть в окно на безжизненный диск Луны. Просто Эндрю нравится все сравнивать между собой и даже в откровенной бессмыслице находить нечто рекуррентно логичное. Полезного мало, веселого много. Можно сколько угодно играть в слова, похоронный марш на рингтоне, марш-бросок на марс-бросок и бесцельное ожидание, но все равно время в мире течет одинаково, а Нила снова циклично нет пятый месяц. И это не плохо — это никак, а Эндрю выводит теорию о контрастах и антонимичности. Безжизненная Луна и живой-живой-выживший Марс. Обожженный и обжигающий. Людские пары — те же контрасты, потому что противоположности притягиваются, а в ледяной пустоте Нила о новогодние шарики звенит-дребезжит «да», пока в душной затхлой пустоте Эндрю агонией на самом дне и в подушку тонет вязкое задушенное «нет». Людские пары — как пары согласных, звонких-глухих — да-нет — живых-живых-выживших синих зрачков с отчаянной волей к дыханию и безжизненно карих в отражении расширенных, потому что иметь близнеца — это как смотреть в зеркало, задыхающихся и без воли, если честно, к тому самому заветному дыханию. Людские пары — как пары звонких-глухих, поэтому теория «Д-Т С-З» — у Эндрю самая любимая. Дофаминовая Теория Синих Зрачков. На Марсе время течет так же, как на земле — неоправданная ирония, а у Нила с каждым разом все больше шрамов и все меньше воли к дыханию. Нил говорит, что шрамы не болят. Нил живет, потому что врет. А ведь для Аарона иметь близнеца — это точно так же смотреть в зеркало. Работает в обе стороны, поэтому Эндрю, упс, тоже корчится от ломки, пока смотрит на Луну и не видит Марс. Удивительно, как у него все еще бьется сердце, честное слово. На каком только топливе работает, невероятные вещи. В мире же все циклично. Поэтому теперь Эндрю знает, что сердце у него гонит кровь вхолостую и смысла в этом столько же, сколько в играх слов. Гроб-горб. Похоронный марш и марш бросок. Героизм-героин. Полезного мало, веселого должно быть много, по теории детерминизма, да только после преломления все идет наперекосяк. Потому что просто так от зависимости не избавишься, особенно, когда не хочешь, и Эндрю вдруг снова понимает, как же сильно теория о близнецах и зеркалах работает в обе стороны, когда сам зеркалит Аарона и не хочет бросать. Что ж. Таков человеческий выбор. Иллюзорный, потому что Нил врет, чтобы жить, и саморазрушительный, потому что Нила в Ниле все меньше и меньше с каждым разом. Потому что шрамы болят, Марс разрежен, и силы на ложь — на жизнь — иссякают, иссякают и иссякают. Эндрю говорит: — Останься. А Нил не отвечает. Нил, в отличие от Кевина Дэя, пустыми словами не разбрасывается и молчит. Улыбается — сладкая ложь, а свет преломляется не о зрачки, а о слезы в глазах. Грустных-грустных. Горькая правда. У дофаминовой теории синих зрачков тоже есть свой парадокс, и случается он каждый раз, когда Марс появляется на пороге с новым паспортом и новыми шрамами. Эндрю разрывается в попытке найти на теле Нила живое место и зацеловать. А потом снова просит: — Останься, Марс. И Нил кивает. Только это не «да», это явный кивок влево-вправо — влево-вправо по лучу одномерной жизни — это «нет». А Эндрю не собирается давать Нилу варианты на выбор. Эндрю не говорит «больше не приходи», не говорит «я скучаю» и не говорит «пожалуйста», потому что не такой он и честняга, да? Думать — думает. А вслух не произносит. Эндрю не ставит Нилу ультиматумы, не шантажирует и не навязывается, как Кевин Дэй. Эндрю — не Кевин, как бы фундаментально похожи они ни были, — но за признанием все равно тоже бежит. Тем более — признанием Нила. Потому что все в мире цик-лич-но. Нил не обещает вернуться, но всегда возвращается, как возвращаются снег и птицы с югов. Нил — нечто фундаментально постоянное, такая себе константа и точка отсчета — второе «рождение», как линия марса на ладони — вторая линия жизни. Нил не обещает вернуться, а Эндрю все равно ждет, как Кевин Дэй ждет первого места, и Аарон — самовозобновляемых карманов. Эндрю ждет, ждет, ждет — иногда дожидается, иногда — нет; в такие «нет» Нил сваливается как снег на голову, по законам аллюзии, падает в кровать и хрипит: — Болят. Шрамы болят. И в такие секунды совсем ненадолго перестает жить. Сам замирает в стазисе. В моменты откровений Нил всегда в линзах и представляется новым именем, как будто не знаком с Эндрю столетиями, как будто не рассказывал о линиях жизни-жизни-выживания на ладонях и теле. Как будто не гулял по дороге жизни Эндрю — белым-белым безжизненным. Крестикам-ноликам. Семь, девять, двенадцать, недоразумение и руки на шее. Пять, восемь, каждый день и двадцать два паспорта. Марс вновь и вновь приходит знакомиться, и его редко зовут Нил, потому что тот Нил с крыши, оказывается, умер от кровопотери в Балтиморе. Алекс, который бинтовал Эндрю руки, погиб в автокатастрофе на границе Аризоны. Стефана не стало в полночь на четвертое октября от остановки сердца, а Крис пустил себе пулю в висок. Потому что все в жизни циклично. Только дофаминовая теория синих зрачков все равно работает. Хочешь, не хочешь. Стоит Марсу снять линзы — прямая жизни Эндрю идет по кривой. По наклонной. Падает, падает, падает и все никак не достигнет дна. Упс. Нил держится за колотую в животе и булькает что-то очень похожее на «снова привет», когда падает на колени у порога. Когда прислоняется виском к настывшей дверной коробке и спрашивает: — Можно я останусь? Спрашивает и закрывает глаза. Синие-синие. Без линз. Нил спрашивает, но не обещает. Снова, и снова, и снова. Сам того не зная берет с Эндрю слово, берет «да» и не использует. Может, хранит на потом. Может, просто в этом «да» не нуждается. Не хочет давать свое взамен. Нил — кризис и парадокс на прямой линии жизни Эндрю. Нил приходит, и у Эндрю случается сбой. Нил приходит, а вместе с ним на ресницы ложатся первые хлопья снега. Нил уходит, и вместе с ним на небо взоходит Луна — блеклая и безжизненная. Нил — неразрешаемая загадка, потому что у него линия жизни не одна, не две и даже не десять, и плести он их может в такие эпонимы, которые Эндрю ни в жизнь не понять. Линия жизни Эндрю случайно преломилась о синие-синие зрачки, и если бы однажды кто-то вдруг сжалился и в кои-то веки предоставил Эндрю право выбора (жалкую иллюзию, как обычно, потому что выбирать между двумя заведомо предложенными удобными кому-то явлениями — откровенная хуйня, но так устроен мир), это было бы что-то в духе: «предпочтешь лоботомию или эвтаназию?» Эндрю бы для приличия подумал, конечно, — Эндрю всегда думает, безостановочно, до вскипания серого вещества в черепушке, — и, не изменяя себе, сказал: — Нила. Потому что Эндрю всегда предпочтет Нила. И Нил может остаться. Эндрю думает: «пожалуйста, Нил, останься», думает и произносит вслух, только Марс не открывает глаз и улыбается ломано-ломано, а Эндрю ни в улыбку не верит, ни в предрешенный конец. Потому что все в жизни циклично, и Марс говорит: — Спасибо. И это спасибо за все: за право не выбирать. За доверие. За поцелуи. За то, как Эндрю научил Нила говорить правду. А Нил живет, потому что врет. Нил жил, потому что врал. Эндрю знает, что Марс не звали Нил. Знает другое имя на «Н», знает и никогда не произносит. Потому что Эндрю не видел, как умер «Н…», не видел и не знал. Эндрю знал, что Алекс, который бинтовал ему руки, погиб в автокатастрофе на границе Аризоны. Стефана не стало в полночь на четвертое октября от остановки сердца, а Крис пустил себе пулю в висок. Но в мире все циклично. Поэтому Нил, тот Нил с крыши, который умер от кровопотери в Балтиморе, умер от кровопотери на пороге его дома. Все в мире циклично. Кевин ломает руку третий раз. Потому что бог троицу любит. Аарон барахтается на самом дне — счастливый в выбранной агонии, а синий ему все равно не к лицу, как Эндрю не к лицу слезы, а Нилу не к лицу честное выражение — без лживой улыбки. Дофаминовая теория синих зрачков утверждает, что линия жизни, даже если она одна — у плоского человечка с грустными глазами и криво заштопанными руками, все равно может преодолеть непреодолимую зеркальную параллельность и преломиться, чтобы пересечься с чьей-то еще. И потому, что все в мире циклично, и каждая теория Эндрю всегда подтверждалась и оказывалась верной, Нил пришел и доказал, что детерминизм — не глупости, а Эндрю до безумия любит лжеца. Марс приходил много раз, но Нил никогда не врал Эндрю. Нил молчал. Нил кивал и улыбался. Ломано и грустно. Лживо, потому что шрамы болят всегда. Нил пришел, чтобы снова взять с Эндрю «да» и снова им не воспользоваться, потому что Нилу никогда ничего от Эндрю нужно не было. Эндрю для Нила — констелляция, случайное столкновение и один из лучей узора жизни. Нил не брал и не требовал. Нил только давал. Себя — правду крупицами, а Нил жил, потому что врал. Потому что фундамент на то и фундамент, и если его разрушить — останется знакомая до боли пус-то-та. Вакуум — стазис, и все. Эндрю говорит: — Эй, Нил. Ты вернешься? И смотрит на безжизненную Луну. Подтверждает теорию о контрастах и антонимичности. Думает о синих-синих зрачках. Грустных-грустных глазах. О Марсе. Со временем страх, как и боль, притупляется. Не притуплялись — Эндрю бы подох от тоски еще год назад, но не-а. Скажи спасибо эволюции. А Марс зовут Нил. Марс звали Нил.