Семейный очаг

      В покои Мехмеда было запрещено входить без его личного разрешения. Дерзнувших нарушить покой Султана подданых могла ждать суровая кара для столь малого проступка. Но была та, кому было позволено входить к нему без стука и без предупреждения, та, чье лицо Мехмед готов был видеть всегда.       В этот раз мужчина сидел за военными картами, переставляя фишки, прикидывая, стоит ли выставить дополнительные военные отряды на северных границах Империи с учетом участившихся налетов на торговцев. Если подобные случаи будут продолжаться, нужно будет отправить ноту недовольства соседнему государству, от которого исходит угроза. С другой стороны, северная страна просто не может не знать об этом, а если не следует никакой реакции, то, возможно, стоит расценить это как провокацию.       Мехмед перебирал стержни на столе, размышляя, не требуется ли вынести этот вопрос на очередное собрание Дивана.       В этот момент послышался двойной стук и звук шуршания платья. Мехмед едва успел поднять голову, заранее нацепляя маску недовольства, а после увидел самое прекрасное создание на земле.       К нему через всю комнату летела Лале, на лице которой расцвела такая радостная улыбка, что Султан и сам невольно расслабился и перестал хмуриться.       — Мехмед! — закричала, не сдерживаясь, Лале и бросилась к нему.       Мехмед встал, сбивая неосторожным движением фишки на карте. Те разлетелись по всей восточной части владений османов. Молодой человек легко поймал Лале в свои объятия и, чуть не потеряв равновесие, закружил её. Девушка прижалась к нему и коснулась губами лица: щеки, глаза, брови, лоб. Мехмед быстро поцеловал её в ответ — в губы.       — Прелесть моих очей, моя Лале, что случилось? Ты такая счастливая, будто снова получила одобрение совета на постройку мечети.       Мехмед не стал отстранять её от себя, прижал к груди, зарылся в её волосы, поддерживая за талию, чтобы девушка не упала. Лале улыбалась, цепляясь за его плечо.       — Мехмед. Мехмед. Мехмед, я только что узнала…       Глаза Мехмеда расширились, когда он стал догадываться, какая новость привела любимую в его покои. Мысль еще не обрела тело, не обратилась в слова, а Лале уже выкрикнула ему в самое ухо, не заботясь о стражах у его дверей, которые точно услышали:       — Мехмед! Я ношу под сердцем ребенка! Я стану матерью! Ты будешь отцом, Мехмед! Ты представляешь! Я не могу поверить, что скоро возьму в руки копию нас с тобой!       Молодой Султан выдохнул и засмеялся. От научившегося сдержанности мужчины смех слышать было непривычно. Это были не злорадные смешки, которые он иногда позволял себе, а чистосердечная радость, вылившаяся в заразительный хохот. Лале подхватили на руки и подняли на руки. Одной рукой Мехмед обхватил её за талию, а другой поддерживал ноги. Он оторвал девушку от земли и перенес на балкон.       — Мехмед, поставь меня, я тяжелая!       — Не тяжелее лепестка тюльпана.       Он опустил её на подушки, пододвинул к ней сладости, которые ему принесли утром.       — Отдыхай, мне нужно дописать несколько документов, передать некоторые поручения Пашам, а потом мы поедем в загородный дом. Давно пора отвлечься от государственных дел. Туда же прикажу доставить тебе драгоценности, лучшие ткани для платьев и иностранные сладости, которые ты так давно хотела попробовать.       Он поцеловал её. Лале улыбалась, когда отвечала на такой страстный порыв.       — Мой Султан, мне будет достаточно художественных принадлежностей и Вас…       — Ты заслуживаешь куда большего. Мне даже жаль, что я не могу положить к твоим ногам весь мир. Но дай мне время, и ты будешь самой могущественной женщиной не только в Османской империи, но и далеко за её пределами.       Мехмед прикрыл глаза, поднес её руку к своим губам и оставил еще один жаркий поцелуй. Он не мог насытиться ею, ему хотелось поселить её в своих покоях, чтобы она всегда была рядом, хотелось облачить её в самые дорогие европейские платья, приставить к неё всю свою гвардию, чтобы никто не смел обидеть её, даже подумать об этом. Иногда он одновременно хотел показать её красоту всему свету и спрятать в лучшем загородном дворце, чтобы ни один недостойный не осквернил её красоту и молодость своим сальным взглядом. Выливались эти стенания сердца в томные зловещие взгляды, которые иногда он одаривал свою жену. Лале смущалась и алела, как закатное солнце, но Мехмед знал, что ей нравится чувствовать себя настолько желанной. Наученный горьким опытом, Султан не смел претворить в жизнь ни один из своих грандиозных замыслов по охране главной драгоценности Османской Империи. Даже столицу он ценил не столь сильно, как часть своей души. Лале не приняла его золотую клетку, а он не принял её друзей. Но оба приняли друг друга, и этого оказалось достаточно.

* * *

      Октябрьским утром, после бессонной ночи, полной тревог, беготни лекарей, грозных криков Султана, который был не в силах сдерживать себя, а потому поднял на уши весь дворец, после молитв женщин гарема и после долгожданного рассветного лучика солнца свой первый вздох сделала маленькая девочка, дочь правителя Османской Империи.       — Как Лале Хатун? Как ребенок? — был первый вопрос Мехмеда, когда главный лекарь, принимавший роды, вышел к Султану и склонился перед ним.       — Это мальчик, шехзаде? — был первый вопрос Лале, чей взгляд метался по незнакомым лицам лекарей и служанок с окровавленными тряпками.       — У вас родилась прекрасная дочь, примите мои поздравления, — был им обоим ответ.       Не слушая ничьих просьб, Мехмед вошел в комнату Лале. Она лежала, откинувшись на подушках, закрыв мокрое от слёз и пота лицо руками. Её грудь вздымалась от еле сдерживаемых рыданий. Она чувствовала себя такой ничтожной. Она так мечтала о сыне, а Аллах дал ей только дочь.       — Лале, моя любовь.       Когда рядом с ней опустился на кровать Мехмед, она лишь еще больше вдавила пальцы в кожу лица, мечтая, вероятно, лишить себя таким образом зрения.       — Прости меня, мой Султан. Я подвела тебя. Я так виновата.       Он обнял её, прижимая к расстёгнутому от волнения кафтану. Она взялась за его запястья, прижала к щеке его большие руки. Мехмед с нежностью, с той грубой заботой, какую только он мог проявить, поправил ей волосы, убрав с лица лишние пряди, затем подоткнул свежее одеяло, которым заменили окровавленное.       — Я самый счастливый из всех смертных, Лале. Моя душа наполняется радостью, когда я думаю о том, что именно ты, а никто иной принес в этот мир моего ребенка…       — Но это не наследник, это всего лишь девочка…       — Лале, мой драгоценный камень, это не какая-то девочка, это наша дочь. Здоровая, сильная, очень красивая дочь. Она так похожа на тебя.       Лале снова заплакала. Мехмед успокаивал её, гладя по волосам, говорил ей самые нежные слова, старался подбодрить строчками собственных стихотворений.       — Я так хотела сына родить тебе, Повелитель.       — И ты родишь. Мы еще очень молоды. Никаких сомнений нет в том, что ты принесешь мне еще много детей.       — Как бы ты хотел назвать её? — произнесла Лале, совладав наконец со слезами. Они оставили мокрые дорожки на щеках и на рубашке супруга, который даже толком не успел одеться: прибежал к ней, как только ему доложили о начавшихся родах.       — Гевхер. Потому что ничего дороже, чем ты и она, у меня нет. Это означает «жемчуг», я всегда мечтал назвать дочь подобным именем.       Они пробыли вместе несколько часов. Им подали завтрак, после — обед. Лале лежала на простынях, а Мехмед сидел рядом с ней и наблюдал за её движениями. Он слышал немало историй о том, как женщины умирают после родов. Больше всего он боялся потерять её, а потому в любую минуту был готов сорваться и позвать лекаря. Но Лале выглядела хорошо. На её щеках играл бледный румянец, глаза горели, как звезды. Ей потребовалось время, чтобы принять свою дочь. Она готова была полюбить Гевхер, если Мехмед любит её. Девушка боялась увидеть разочарование любимого человека, но, когда принесли малышку и положили на грудь молодой матери, Лале не увидела ничего, кроме блесток счастья и зарождающейся привязанности в глазах сурового Мехмеда. Вероятно, он уже предвкушал, как будет гулять с подросшей Гевхер в саду и учить её грамоте. Сам. Лале говорила, что у Мехмеда не будет времени на подобные мелочи, а сам Мехмед уверял, что для дочери время у него найдется всегда, как находилось для жены.       — Можно ли мне увидеть Аслана и Влада? — с робкой надеждой произносит Лале, заглядывая в глаза мужчины. — Они очень беспокоятся обо мне, я уверена. Да и малышку им тоже захочется повидать.       Мехмед остается спокоен, даже не поднимает в возмущении или недовольстве брови, как делал раньше при упоминании друзей Лале. Но отвечает все равно по-своему:       — Увидят, когда ты окрепнешь. Никому не позволено видеть жену султана в кровати в исподнем.       А затем поднимается, пресекая все возражения.       — К ребенку мужчин тоже допускать нельзя, таковы правила гарема, даже я не могу этого позволить.       — Мехмед, — с нотками угрозы в голосе повышает тон Лале. — Я только что произвела на свет человека, а ты не даешь увидеть самых близких мне людей?       Султан наклоняется к жене и целует её в нахмуренный лоб.       — Отдыхай, Лале. Я зайду к тебе перед сном.       Но в голосе его звучит сталь отказа. Он теперь не просто супруг, но и отец. И ему надлежит заботиться о том, с какими людьми будет знакомиться и общаться его дочь. Аслан и Влад в их число точно не входят. Покои жены он покидает в прекрасном расположении духа. Впереди его ждёт ещё больше побед. И первая на его личном фронте — это создание семьи.