Сборник моих ужасов

Меня она привела туда буквально только улыбкой, фразой «тебе понравится, ты же у меня история», поцелуем и белой атласной лентой. Небо было цвета фонарного столба. Горели костры, вокруг которых плясали люди. Люди эти были радостны, они пели, танцевали и прыгали через эти костры, что-то пили. Звёздами в озере отражалось их счастье.  К нам пошла девушка в крылатом снежном платье, с нефтяными косами, травяными глазами, пахнущая подподушными монетами и небом цвета морских ракушек.  Она сверкнула глазами и, кажется, цитируя Ахматову, перемолвилась словами с моей спутницей, крепко поцеловав её в цветочные губы и, напевая фальцетом, прошелестела летящим сарафаном к ближайшему хороводу. Нас окружила стая девиц и юношей, на голову мне погрузили пахнущий свободой и наркотиками венок из цветов, травы и еловых веток. Моя спутница схватила меня за руки, потянула к танцующим, вплетаясь нитками в их хороводные трапезы огня и музыки.  Нас кружило ковровыми узорами и линиями плитки, калейдоскопом искр и глупых выкриков, традиционными песнями и современными хитами, размазанными по траве лунными лучами. Люди выплёвывают прыжки через пламя. Те же люди сами себя и одобряют, подбадривают перисто, хлопают гулко. Она протягивает мне руку.  Белая моя лента, ею подаренная, вокругручная, змеилась рыбою в волне, когда мы вдвоём летели над горящими дровами. Она, моя спутница, ощетинилась сияющим смехом, я тоже, до слезинок в уголках глаз. Связкой ключей бьёт колокол улыбки, мне было ветрено и сладко, в груди стоял вкус приятного и ожидаемого поражения, торжественно исполненной дворовой песни на двух аккордах и фарфоровых кукол.  Отходим дальше, прикрываясь для приличия поисками папоротника. Улыбаемся снова или улыбаемся всё ещё, не разобрать. Мы плясали вдвоём, вдвоём пели под чьи то гусли, летали вдвоём длинными косами, тонули уплывающими венками, раздевались восковыми свечами, целовались заливисто, без стеснений, кричали, смеялись до узлов и звонких судорог, оставляли длинные панцири-сарафаны на грязно-галечном песке. Я держала её за плюшевую ладонь, глаза мои шептали её мысли, когда я слушала её сказки. Она в ответ глядела влюблённо.  Она отходит к горящей поляне. Я стою, дышу хрипами. Вскипевшую кожу хотелось остудить, я бегу малость, чтоб стало легче, но задыхаюсь от дыма, что источаю, и ныряю в озеро. Водоросли мурашками касаются ног, глаза ноют. Вода невыносимо холодна. Тело рябеет, текущий воск лица стынет, ледяная боль сменяется прохладой оконных рам. Вибрациями слабыми и зыбкими я слышу пение, брызгами поднимаюсь и вдыхаю, назойливо вторгаясь в компанию насекомых. Предо мной на камушках сидит бесхитростная девица с арбузными голодными глазами, кучерявыми колосьями волос, обтянутая тоненькой, отливающей болотом, кожицей, и одетая в белую рубаху. Воробьино так глядит, по-птичьи. Я молчу, думаю, что ж ей у огня не сиделося. И вдруг она рот открывает - время попало в желе или сироп. Над чашкой озера разбилась чья-то, кажется девицы, душа. Чистыми кристаллами и маленькими колокольчиками переливалось её пение, закрадывалось в пальцы и вибрировало там, в пальцах рук и ног, расширяло зрачки и учащало дыхание, заставляло забыть и заставляло перестать думать, поражало до того, что кровь замирала в артериях, а в голове всё переворачивалось. Что-то стихийное и неуправляемое потянуло меня к ней, глаза в какой раз за этот, намазанный патокой, вечер наполнились слезами. Кладу на стеклянную щеку руку, смотрю в её очи, она замолкает, улыбается. Глядит хищно и горько, даже грустно, одну руку на мою кладёт, второй цветок в своих волосах теребит, окаянная. А я млею, тронутая её вокальным мастерством и готовая хоть сейчас сделать что угодно, что не по росту мне, и не по чину. Хочу на коленях её просить, умолять спеть ещё, и гладить её плещи в белой рубашке. Стесняюсь внезапно своей наготы. У девицы хлопковые печальные ладони, ими она сжимает мои. Внезапно она снова открывает рот. Мне как будто плеснули кипятком в лицо. Она кричит. «Опасно, опасно, опасно!» - каждая клетка тела вопит от ужаса. Ослепительно дрожу. Её лицо перекошено ненавистью и разочарованием, даже животным выражением, выражением вырванного растения, выражением лица паука, съеденного стрекозой в собственной же паутине. Паника, паника, паника. Я хочу кричать и плакать, бежать, поблескивая пятками, но я стою. Девица шипит, мажет когтями по щеке, а потом хлопком ныряет в утробу водного месива. Сквозняком боли наливаюсь горько, оборачиваюсь. Молчание каменным ядром виснет в воздухе. Она стоит там, мёртвого цвета кожа, в глазах - сугробы страха, рыжая коса кольцами тревоги вьётся вокруг её обнажённого тела. В руках у моей спутницы полынь. Она подбегает ко мне, волнами принося беспокойство и ощущение разбитых зеркал. Касается моей разорванной щеки, будто нарочно зеркаля ту девицу (чушь какая!), наливается хмуростью и любовью, вытирает проступившую терпкую кровь. Полынь глухо тонет в пучине.  - Мавка эта…  И в этом «мавка» вся моя, кажется, жизнь закрутилась. Это «мавка» сгибает пополам меня, облапошенную, подставленную и подставившую. Магнитом к её плечу тянет гвозди моего лба, я трясусь мелким табуном, и она трясётся, но трясётся лавиной. Держит меня руками, руки её везде одновременно, руки-грелки, не хищные мавкины пальцы. Она смотрит на меня своими омутами, губы, цвета мяса, дрожат.  - Душа моя… — говорит. А потом замолкает, прячет лицо у меня на груди, и я скручиваюсь жгутом от её страха, боли, от режущих мои пальцы её струн, от клетчатой тревоги и полюсов переживаний. Целую в медную макушку, беру её руку в свою, сжимаю, извиняюсь вспышками, клянусь ультрамариново в любви вечной, штопано обнимаю. Она всхлипывает. Затем смотрит долго в лицо, и улыбается светом фонарика.