Олово

Итэр находит его в самом неприглядном месте. Потрепанная, когда-то красивая кукла смотрит на него большими фиалковыми глазами немного враждебно. Но больше — потерянно. Дорогой шелк инадзумского наряда давно прохудился, и сквозь прорехи видна фарфоровая кожа со следами ожогов и призрачных шрамов. Сползший куда-то на шею искусственный румянец, всклокоченные волосы. Но в прямой спине, упрямо поджатых губах, острых движениях — что-то благородное. Самурайское. Что-то болезненное несет в себе это израненное шарнирное тело. Будто инадзумский солдатик из олова. Плюется ядом, но как-то изысканно, витиевато, пронзает насквозь острым взглядом, будто кинжалами. А за спиной — темные тени из прошлого тянут руки к не до конца запятнанному. Но если послушать — на нем клейма ставить некуда. Он сидит в местах нечистот, закинув ногу на ногу, словно эта людская помойка — этакий трон, пусть и из грязи. Зато — его. Зато — свобода. Хотя Итэр знает с самой первой минуты — свободой он называет собственную отчужденность и чуждость всему этому миру. С виду — юный-красивый, а в душе — невозмужавший старец, переживший не одно поколение людей. Итэр не сомневается — его тоже переживет. Такие бегают за смертью, играют с ней в гляделки, заигрывают с тонкой гранью бытья-небытья. Но не умирают, как ни хотят, как ни стараются. У таких жизнь — насмешка, смерть — несмешная шутка. Кукла его, на первый взгляд, недолюбливает. Но кричит громче, чем с кем-либо другим. А постепенно — ищет взглядом даже тогда, когда Итэра рядом нет и быть просто не может. Досадливо ругает сам себя — вслух и мысленно. Лелеет собственную неприязнь, как щит. Ржавый, с прорехами-дырами. Итэр приближается медленно. Все еще думает, нужно ли ему это все. Нужно ли снова вмешиваться, бередить чужие раны, спасать того, кто почти за гранью. А потом — просто берет его за руку и ведет за собой, туда, где люди все еще люди. Кукла шипит, вырывается, готова прокусить ему шею. Но — не кусает. Все это — просто для вида. Заготовка для будущего оправдания — «Я изначально знал, что тебе нельзя доверять!». Итэр долго трет его щеки щеткой. По несколько раз выливает шампунь на темные волосы. Приводит в вид божеский, чтоб он из грязного снопа тряпок и треснутого фарфора стал хотя бы чуточку больше похож на подобие человека. Снимает обрывки одежды и замазывает сколы, заделывает трещины, выравнивает старые шрамы. Они вместе обжигаются горячей водой, царапаются острой наждачкой — по-другому излечить его просто невозможно. Только вырезать новые шрамы, в тон старым. Из-под толстого слоя грязи и критической ненависти проявляются первые следы первородности. Щеки слегка алеют (от гнева), волосы мягче шелка (разве просил он этого?), и камень в груди уже весит меньше. Не так тянет к земле. Позволяет поднять голову и хотя бы взглянуть на бескрайнее синее небо. Кукла молчит. Безвольно и сломленно позволяет Итэру приводить себя в порядок. Позволяет гладить себя по волосам. А позже — сам ластится, тянется за лаской и теплом. Не откликается ни на какое другое имя, кроме того, что дал ему под нажимом Итэр. По взгляду — смирился. И с тем, что проиграл (выиграл), и с тем, что их ждет дальше. Что у них не выйдет ничего хорошего. У него никогда не выходит ничего хорошего. И тянущийся за холодным поцелуем — ожидаемо неожиданный. Итэр позволяет себя целовать, потому что с самого начала знал, чем все это закончится. Знал — и все равно поступил так. Привязанность Тео — что-то измученное, израненное, пронизанное острыми шипами увядающих роз ядовитого фиолетового цвета. Итэр с жестоким любопытством наблюдает, как он сжимается от боли каждый раз, когда замечает рядом с ними кого-то постороннего. Или когда слушает рассказы о далекой потерянной сестре. Или когда ему уделяют хотя бы немного меньше внимания, чем обычно. Итэр не может сдержаться — и дразнит. А в ответ получает искусанные в кровь губы, синяки на бледных бедрах, фиолетовые браслеты вокруг тонких запястий. Тео может быть нежным, но чаще он грубый. Привык брать что-то силой, и если что-то не получит — снова прибегает к старым методам. Ему нравится оставлять на всем свои метки-шрамы, доказывать так факт своего существования. Итэр не надеется приручить его окончательно и бесповоротно. Слишком он дикий, слишком своенравный, пусть и лежит у него на коленях и жмурится довольным котом от солнечных лучей, а после — утыкается в шею и жмется к нему, будто замерз в эту тридцатиградусную жару, да так сильно вцепляется, всеми конечностями, что оторвать невозможно. А иногда — обиженно исчезает без следа. И Итэр бегает по всему Сумеру, ищет грозовые глаза, болезненно вглядываясь в каждую встречную фигуру, хочет забраться повыше на Священное дерево и кричать его имя так громко, что услышали бы даже в Селестии. И думает где-то на периферии, есть ли в этом мире сила выше их обстоятельств. У них позади — пустота из прожитых лет, а впереди — еще несколько таких же пустот. Смерть кажется чем-то приятно желанным, обещанием покоя и мира. Отдыха от этой суеты. Может, после смерти их двоих ждало бы нечто вроде Рая для двоих. Нечто очень несбыточное. Тео обычно возвращается сам. Хмуро смотрит себе под ноги, складывает руки на груди и морщит аккуратный нос. Весь — в грязи, будто на миг окунулся в лужу прошлого. Итэр снова и снова тащит его в ванну, трет руки жесткой щеткой, вычищает песчинки из-под ногтей. Сам в этом пачкается. Но совсем ненадолго — Тео смывает всю его грязь мыльной водой, а после — слизывает языком, чтобы наверняка. И чтобы почувствовать чужой вкус на шершавом кончике. Смотрит на него так, как Оловянный солдатик — на свою Балерину. Что-то тихое, восхищенное, легкое, как дыхание. Как перышко на мондштадском ветру. А между ними как будто бы пропасть — не перейти, не перелететь. Не преодолеть. И пока Итэр танцует в бесплодных попытках умилостивить богов и хоть на долю секунды посмотреть на свою сестру, Тео дергают за невидимые ниточки, заставляя идти то в одну, то в другую сторону. Играют им, как деревянной игрушкой, чтобы затем бросить в самое жерло вулкана. — Ты прыгнешь ради меня в огонь? Итэр от этого вопроса странно смеется. Неловко ерошит собственные волосы, отводит взгляд и переминается с ноги на ногу. На его лице — большое и четкое, красное «нет». Совсем нет, никак, никогда. У него на первом плане — Люмин, он сам, более близкие друзья. А Тео — так, лишь развлечение, очередная успешная попытка потешить собственное эго. Спасти того, кто этого не хочет, а после — самому стать причиной его гибели. А потом, обжигая неприкрытые ладони и ступни — прыгает.