Секунду назад

Я падаю с неба сгоревшей кометой

Я лбом прижимаюсь к стеклу до рассвета

Твой смех на повторе в моём диктофоне

И важное что-то ты просто не понял

Зачем мне теперь красота?

Я без тебя сирота

Удар. Второй. Третий. Дальше считать нет смысла. Он хлестко ударяет меня своими словами, буквально выплевывая каждое. В его ссутуленной фигуре столько усталости и раздражения, что хочется подбежать к нему, обнять, успокоить, начать бесконечно извиняться за свою всплыльчивость и несговорчивость. Но я и сама устала не меньше, я, в конце концов, натерпелась за эти месяцы столько, сколько врагу не пожелаешь! Неужели он не хочет понять? Я не могу сейчас просто взять и пустить все на самотек... Я поступаю правильно. Я не должна и не могу извиняться, потому что я поступала только так, как было нужно для него. Он поймёт позже. Его тяготит собственное сердце. Да, я не была честна, достав его против воли погибшего, но ведь именно оно сейчас качает кровь Кривицкого! Благодаря ему он дышит, стоит передо мной, говорит... Говорит такие ужасные, болезненные слова, что я сама почти перестаю дышать. – Хорошо, если ты волнуешься обо мне, то оставь меня в покое. Он бросается в меня этими жестокими словами, на которые, конечно, имеет полное право. Я знаю, что я часто перегибаю палку. Я делаю это, когда... когда люблю. Когда забочусь. Да, я люблю его. Он попросил полюбить его снова – и я полюбила. Моя душа плачет, кричит, рвется из груди, чтобы объять всего его, остановить, срастись с его телом, не отпустить. Но разум не позволяет ей показываться, потому что знает, что легко можно наткнуться на стену равнодушия сейчас такого невосприимчивого к моей боли Кривицкого, разорвать сердце в клочья, потерять последнюю надежду, поэтому тело мое недвижимо. Лишь в глазах, я уверена, отражается все, о чем я думаю. Но Гена не смотрит мне в глаза. Как он может так? Неужели сам он не чувствует того же? Возможно ли, что спустя столько лет он вернулся, чтобы просто снова воспользоваться мной и выбросить, как ненужную старую игрушку? Он ведь не такой... Он бы так не поступил с женщиной. Гена, которого я знаю, так бы не поступил! Хотя, когда речь идёт о жизни и смерти... Нет! Я почти уверена, что он тоже любит меня или хотя бы дорожит мной. Слишком много мы прошли вместе – и тогда, и теперь. Просто ему тяжело. Реабилитация, переживания застилают сейчас все. Стоит ли дождаться, когда ему станет легче? Или вцепиться сейчас, никуда не отпускать, заставить терпеть мою опеку? – И дай мне работать нормально! Иначе я вынужден буду найти другую работу. Это вырывает меня из потока собственных мыслей. Что он сейчас сказал?.. Он пытается шантажировать меня? И ради чего? Ради... работы? Он же несерьезно? Но взгляд его упертый, уверенный. Кривицкий решительно хочет оперировать дальше. Неужели это сейчас кажется ему таким важным, первостепенным? Ему же отдыхать нужно! Ему рисковать нельзя. Дурак... Во мне закипает гнев. Гена не выбирает себя. Гена не выбирает меня. Гена плюёт на мои чувства, мои усилия, мои риски. Гена выбирает танцы со скальпелем вокруг чужого тела. Работу. Чёртову работу! В висках глухо стучит набат. Сердце по ощущениям подскакивает куда-то к горлу, застревая в глотке и стуча истерично, словно запутавшаяся в сетях глупая рыба. Я не могу дышать. Рука сама тянется к дверной ручке. Я словно через туман слышу эхо собственного голоса: – И другую жилплощадь себе поищи. И няньку другую! Я машу рукой в сторону выхода, пытаюсь сдержать дрожь в голосе, но безуспешно. Слезы вот-вот выльются из глаз бурным потоком, и я прикрываю веки, зажмуриваюсь сильно-сильно, чтобы хоть на мгновение задержать их. Я жду, что Гена опомнится, что подойдёт, как обычно, обнимет меня и попросит смягчиться. Захочет помириться. Вместо этого я слышу негромкие шаги, оставляющие меня в звенящей тишине кабинета. Он ушёл. Кривицкий просто взял и бросил меня. Снова. Он оставил после себя лишь лёгкий аромат сандалового дерева и шалфея. Это сочетание должно успокаивать, но почему-то работает с точностью наоборот. Может быть, ещё секунду назад я могла бы попытаться что-то исправить. Не отпустить его. Притянуть к себе. Расплакаться у него на груди, показав свою слабость по отношению к нему. Возможно, тогда бы он понял меня лучше. Больше не могу сдерживать слезы, да и незачем. Не подавляя истерические всхлипы, захлопываю дверь и поворачиваю замок. Иду к столу, еле передвигая ноги. Стул невероятно неудобен, любимый кабинет кажется неуютным. Все как-то... не так. Не получается. Не клеится. «А полюби меня снова, Егорова...» Моя юношеская любовь к Гене была такой яркой, светлой, простой. Я, будучи совсем девчонкой, с замиранием сердца ждала его прикосновений, таяла от его поцелуев, наслаждалась ласковым звучанием его голоса. Спустя годы я с удивлением обнаружила, что это никуда не делось. Хотя, казалось бы, я уже не должна бы так по-детски наивно реагировать на другого человека. Но эта нежность вернулась ко мне, будто в один момент проснувшись, ожив. К ней, конечно, примешался мой жизненный опыт, новые проблемы, возникающие в жизни постоянно и бесповоротно, где-то на периферии бродила обида и страх вновь быть брошенной им, но все перекрывало чувство сильной, сметающей все на своём пути любви. Наверное, если бы для его жизни нужно было погасить Солнце, я бы погасила его. Я в нем нуждаюсь. А он во мне больше нет. Плачу в погруженном в сумрак кабинете. Как дура какая-то, ей богу. Мне на роду написано убиваться из-за мужчин? Или именно из-за Кривицкого? Ну почему, почему он такой?.. Почему нельзя нормально, по-человечески? Почему нельзя просто жить, любить друг друга, не начинать безумные скандалы? Мы не можем понять друг друга. Он думает, что я отношусь к нему как к своему питомцу, новой интересной забаве. «Ординатор» – так он сказал. Но ведь я просто переживаю... Неужели в это так сложно поверить? Неужели я действительно кажусь такой стервозной и эгоистичной? Тогда зачем он просил полюбить его? Зачем ему я – такая плохая? Нет, я не могу это объяснить. Понять не могу. Понять не могу, каким образом взрослый человек, блестящий врач, смог настолько себя накрутить, чтобы считать, что чужое сердце не хочет жить в его груди, что любящая женщина из каких-то своих намерений запрещает ему работать. Мы не понимаем друг друга больше, он не хочет быть со мной, когда все так. А может, и вовсе не хочет... Грудь в тиски сжимает страх: вдруг теперь это навсегда? Вдруг не вернётся больше? Вдруг, встречаясь на работе, мы будем вести себя как чужие люди? Или он вообще уволится, как обещал? Улетит в Израиль? Чем дальше идёт моя мысль, тем сильнее сдавливает грудь. Воздух будто совсем перестает поступать в лёгкие. Я сжимаю пальцами переносицу, пытаясь собраться, однако получается из рук вон плохо. Плохо. Плохо... «С тобой, Егорова, мне хорошо». «Если не помру, не брошу!» «Выходи за меня». «А полюби меня снова...» Дёргается ручка входной двери, но внезапный посетитель не имеет возможности войти. Все внутри вздрагивает. Это он вернулся? Облегчение граничит со скованностью, но, прежде чем успеваю обрадоваться, я слышу бодрый голос Нины: – Ирина Алексеевна, там массовое ДТП везут. Вы сегодня оперируете? Первое желание – отказаться. Но так не пойдёт. Подумав пару мгновений, прочищаю горло и отвечаю: – Оперирую. Так будет легче. У меня все получится. Я справлюсь. Прожила без него тридцать лет – проживу и дальше. Пусть только... пусть только не тревожит меня больше. Не приходит, не прикасается, не заговаривает. Тогда я смогу все отпустить. Наверное...