Папство

Папство. После серии 2 сезон 4 серия, "Вайб Дикого Запада" (осторожно, спойлеры!). Столас лежит в больничной палате. И ждет звонка. А дожидается посетителя… Было больно. Тупая стреляющая боль в бедре, прошивающая – в плече, резкая, бьющая обжигающей молнией – вдоль позвоночника. Рядом лежал телефон, на котором начитывался чант 666 высших магистров черной магии на исцеление и придание сил во время ритуала, в котором была задействована его личная сигилла. Плюс несколько его братьев и сестер в круге семидесяти двух либо творили заклинания лично, либо собирали свои ковены для срочного ритуала с жертвоприношением. Музыка не была его магией, но скрытая в ней гармония отзывалась в теле, заряжая приятной вибрацией. Левый нижний глаз после того, как Страйкер с силой надавил на глазное яблоко, плохо видел – все перед ним расплывалось в полупрозрачной дымке, но это было ничего… пройдет, было куда хуже, когда в глаз попал ядовитый сок Адской Лианы, и то через пару дней все обошлось. Громадная больничная палата со стеклянным потолком на самой крыше здания была заставлена свежесрезанными букетами. Везде – на полу, на окнах, на столе, так, что медсестрам, словно призракам, ткущимся из воздуха, приходилось маневрировать между вычурными вазами. Но они, разумеется, не смели возражать. Воздух наполнял тяжелый влажный сладкий аромат гниения. Он вдыхал его полной грудью, смакуя, пропускал через легкие. Столас улыбнулся и прошептал: "Вия…". Его совенок. Мудрый прекрасный совенок. Моментально вспомнила, девочка моя. Первым делом помчалась в садовую оранжерею с секатором, параллельно обзванивая все, которые были в доступности, чтобы привезли как можно больше цветов, столько, сколько смогут достать. Столас, Принц Демон, познавший цветы и растения, впитывал силы из тех стихий, что по Закону осенили его свой мудростью и мощью. Так что сейчас верхний этаж больницы со стеклянным потолком как никогда напоминал оранжерею. Она моментально связалась по видеосвязи, как только ему дали телефон. Встрепанная, всклокоченная, с глазами на пол лица. "Конечно, со мной все нормально, Совенок. Это ничего, просто я устал. Папа немного полежит в больнице, не беспокойся, ложись спать. Все хорошо. Не надо, не переживай, завтра утром придешь. Возьми мне латте с двойным шоколадом и мороженым в Адбаксе? Хорошо? Вот и умница, не переживай. Ты прекрасно справилась. Ты молодец. Ты чудесно мне помогла". Он положил трубку, всматриваясь в иконку напротив контакта. "Нет, дочка. Папа не собрался умирать. Папа тебя никуда не покинет. Не переживай, папа рядом, папа никуда не делся." Столас глубоко вздохнул и откинулся на подушку, прижав телефон к груди. "По крайней мере, сейчас". Еще пятнадцать минут. Зайдет солнце, и станут лучше видны звезды. Умирающие цветы и сгорающие звезды – вот, что на самом деле поможет его исцелению. Все эти повязки, уколы, мельтешение вокруг – что это для Демона Малого Круга? Ритуалы, которые слабейшие отплясывают, пытаясь повлиять на события, где у них на самом деле нет никакой власти. Все, что эти "врачи" могут сделать для Гоэтии – перевязать раны, остановить кровь и обеспечить покой. Из телефона продолжал доноситься размеренный чант. Он сливался с легким гудением где-то в глубине головы, в районе затылка. Если сосредоточиться там, то можно уловить общий настрой Семидесяти Двух. Иногда тревожный, иногда сосредоточенный, иногда злобный или умиротворенный. Сейчас он был ровным, умиротворяющим, вводящим в легкий транс. Семьдесят два. Друзья, приятели, враги, родственники… но какими бы запутанными не были бы их связи в миру, их объединяло кое-что куда страшное и большее, чем то, что видели другие демоны и грешники. То, что знали лишь Люцифер и Лилит. То, что было общей тайной семидесяти двух, о которой нельзя было… Телефон завибрировал. Сердце сжалось, и предательский сердечный монитор моментально начал пиликать быстрее. Столас поднял экран на уровень левого глаза, прищурившись… "Уважаемый пользователь, у вас на счету….". Принц скривился, безвольно уронив руку обратно. А ведь, значит, он все же в глубине души ждал, что тот напишет, да? Ну, понятное дело, он же сказал, что у него дела, может, он еще не узнал, а может, узнал, и хотел написать, но его отвлекли, он же натура отвлекающаяся, ты же знаешь, да? "Столас, прекрати бормотать!" – тихо шепотом одернул он себя. И, повернув голову набок, спросил: - Он же просто отвлекся, да? – адресуясь к ближайшему растению, вяло мигающему ему из вазы на полу. Цветок влажно моргнул и подозрительно прищурился. - А я думаю, да. – С укором покосился на него Столас. – Ты просто не понимаешь, Лупоглазка. Лупоглазка демонстративно завела глаз наверх. - А я говорю, ты просто его не понимаешь. Ты вообще, много знаешь о бесах? Ну, кроме тех, кто протирают окна в твоей оранжерее и снимают с тебя насекомых? Лупоглазка покосилась вбок. - Вот и я говорю, что нет. Они для тебя лишь обслуга. А я знаю куда больше тебя, я много читал, у меня вообще-то в подчинении… А, не важно. – Столас пнул подушку, пристраивая ее под шею и подгребая еще пару, одну под подмышку здоровой руки, а другую – к груди, чтобы уткнуть в нее подбородок. - Так вот, если тебе интересно, я тебе расскажу. Они отличаются, понимаешь? Бесы - более эмоциональные, они часто действуют под руководством чувств. И часто принимают решения, опираясь на эмоции, а не на логику. Обучаются они с трудом, поэтому не надо раздражаться на ошибки или описки. Очень легко отвлекаются и скачут с темы на тему, поэтому надо аккуратно их возвращать к изначальной теме. Им трудно выстрагивать стратегию собственных действий, тем более разрабатывать детальный план и работать на перспективу. Поэтому нет смысла доводить до них конечную цель, достаточно указывать на ближайшую. Они непосредственны, часто спонтанны и отдаются собственной дикой природе. - А еще эгоистичны и тупы, - раздался гулкий голос из дальнего конца палаты. Столас неловко отпихнул подушку, резко повернулся на другой бок и, втянув воздух от острой моментальной боли в бедре и голени, быстро просканировал пространство палаты верхней парой глаз. В сгущающемся сумраке, постепенно затягивающем палату, были видны только охапки цветов в вазах да несколько шкафов – вдоль стен и около двери. Хотя, нет – в углу тени были гуще. Скорее, даже не гуще, а плотнее и жирнее. Темнота словно масляное пятно затягивала угол, перетекала на дальнюю стену, плескалась и вспучивалась дрожащей мембраной. На грани слышимости зазвучали вскрики толпы, вой труб, истеричный хохот и бряцанье литавр. Мембрана становилась все больше, вспучиваясь, переливаясь едва заметными муаровыми узорами, пока по ней не пробежала трещина, разваливая ее и обнажая уродливое нутро, из которого медленно вылуплялась гигантская, непропорциональная, изломанная фигура… - Привет, папа, - вздохнул Столас. Звук труб, прорвавшийся в разрыв ткани мироздания, достиг крещендо, как и полные восторженного ужаса вскрики, а затем пропал, поглощенный бархатистой тишиной наполненного ароматом разложения воздуха. Широкоплечая фигура в маске и длиннополом плаще суетливо заозиралась, потом прошла чуть ли не через всю комнату, схватила стул и, подняв его за ножки на уровень головы, чтобы не задеть стоящие на полу вазы, понесла его к кровати. Поставила возле изголовья. Покрутила головой, отодвинула пару ваз, сдвинула чуть дальше, ближе к изножью. И только после этого Король Паймон, наконец, воссел, воззрившись на своего сына. - Рад видеть Вас в добром здравии, - начал церемониальную форму Столас. - А вот я, к сожалению, подобного сказать не могу, сын. – Громыхнул Паймон. Верхняя пара глаз Столаса бессильно опустила веки, нижняя сощурилась. - Как я вижу, дворцовые обязанности все же позволили Вам, дражайший отец, выкроить несколько минут и навестить одного из своих отпрысков. Я искренне благодарен, что Вы показываете такую искреннюю заботу о воистину недостойном Вашем потомке и нижайше прошу не тратить свое драгоценное время и силы на такую ничтожную мелочь как… - Столас, вот только ты имеешь наглости так изящно мне дерзить. Можешь заткнуть фонтан на пару минут? – проворчал Паймон. Он наклонился и достал один цветок из вазы, и теперь машинально крутил его в руках, отламывая от основания стебля кусочек за кусочком. Столас, отталкиваясь локтем и плечом, подполз по подушке немного наверх. Паймон, прошелестев церемониальным плащом, встал, наклонился, поднял одну из упавших на пол подушек, подошел к изголовью и, ворча под нос что-то типа: "Вот дал Люцифер мне такого упрямца…", приобняв одной рукой, потянул Столаса на себя, пока другой начал пристраивать ему под спину подушку. Столас не отталкивал отца, но и не помогал, позволяя ворочать собой как безвольной набитой тряпками куклой. От Паймона веяло дымом, горьким горелым мясом и, почему-то, металлически-свежим ароматом яблок. Подушка уже давным-давно была пристроена у изголовья, но Паймон все никак его не отпускал. Наоборот, прижал к себе сильнее, а вторая рука, отпустив подушку, теперь машинально гладила Столаса по голове. Тот еще раз вдохнул. Резко, отрывисто. Неловко приподнял здоровую руку, скользнул ей под плащ Паймона, укутывающий их обоих уютным коконом, и вернул полуобъятья. - Ты как, совенок? – прошептал ему на ухо Паймон. Горло Столаса перехватило. В груди поднялся тягучий, склизкий, холодный комок, и все было так плохо, так ужасно, так страшно, так невыносимо, невозможно, бесконечно плохо… - Как всегда, - выдохнул Столас. Паймон еще раз сжал объятья. На какую-то долю секунды, под этим древним тяжелым черно-золотым плащом они оба были скрыты от всей вселенной, от всего мира, и от Бога, и от Люцифера. И это было хорошо. Потому что Высшим Демонам нельзя показывать никому ни боль, ни страх. Потому что они чертовски гордые сукины дети. Паймон скользнул руками вниз, продев ладони подмышки Столаса и деловито помог ему пристроиться у изголовья поудобнее. Тот в свою очередь помогал ему, ерзая и отталкиваясь свободной рукой. Оба не смотрели друг на друга. Впрочем, у Паймона все равно на лице была маска. Как всегда. Разогнувшись, он поправил застежку плаща. Уставился в окно на успевшее потемнеть небо, усеянное яркими точками звезд. Откашлялся. - Ты теперь должен своему шурину. Столас хмыкнул, комически удивленно подняв брови верхней пары глаз. - Андре? За то, что соизволил приютить у себя эту ведьму? - За то, что уговорил эту ведьму оставить тебе жизнь! – рыкнул Паймон. Снова на секунду раздался скрежет труб и отдаленный вопль. – Нам всем повезло, что у него хватило-таки здравого смысла сохранить хорошие отношения с твоей супругой ("В отличие от тебя" – так и слышался ядовитый подтекст), и она все же его слушается. Люцифер, я не понимаю, как тебе удалось настолько распустить свою же собственную жену? Похоже, Паймон продолжал что-то еще говорить. И, судя по возмущенному и патетичному тону, лекция была основательная и касалась недостатка воспитания, распущенности, пренебрежения семейным традициям и еще чего-то… Что Столас просто не мог понять и воспринять. На него снова накатило. Он вспоминал, заново ощущал все то, что испытывал тогда… То чувство беспомощности и злобы, когда он лежал обессиленной сломанной марионеткой. Просто объект, который перемещают, кидают, бьют, а он ничего, совсем ничего не может сделать, только огрызаться в ответ. Облегчение, да, чего там скрывать, облегчение, когда Страйкер сказал, что заказ на убийство отменен. Бешенная радость, когда увидел тот самый фургончик I.M.P., да ему показалось, что у него крылья прорезались, что его сердце сейчас пробьет грудную клетку и разорвет к чертям эти ангельские веревки, потому что Он все же пришел! Он пришел! Да, пусть и слегка припозднился, и ему не удалось спасти ему жизнь, как Столас втайне надеялся. Потому что это так черрртовски романтично, когда любимый в последний момент отводит нож, нацеленный прямо в сердце, отшвыривает врага, а потом подхватывает на руки и дарит полный любви поцелуй… Тогда, когда Блиц попал в лапы Агентов 1 и 2, Столас, несмотря на то, что бешено психовал и отчаянно боялся не успеть, все же разыграл романтичное появление Героя-Спасителя как по нотам, и это было просто невообразимо прекрасно, даже лучше, чем он воображал. И вот у его Блици выпал шанс ответить ему тем же. Ну, ок, все получилось несколько размазано, но это ничего, самое главное – он здесь! Какой же Столас идиот, когда ему закрадывалась в голову мысль, что ему все равно, и он не придет на помощь. Разумеется, нет, разумеется, он чувствует к нему то же, что и Столас к Блицу. Ну, ладно, понятно же, что ему понадобилось время выследить Страйкера, поэтому все заняло столько времени, но он все же на месте. Столасу было больно, ему все еще было страшно, но это на самом деле ничего, абсолютно ничего не значит, потому что любовь говорит делами, а не словами, а Блиц просто не слишком силен в том, чтобы говорить и выражать свои чувства, да еще и тем более писать, и это все равно, и вот он снова начал заговариваться…. Он извивался, пытаясь перекатиться на бок, затаив дыхание смотрел, как распахиваются двери фургончика, оттуда выпрыгивают Милли и Мокси, дорогие, родные Милли и Мокси, и! И… И? И больше никого. Нет, он за рулем, конечно, сейчас фургон просто сделает резкий поворот, подастся назад, ему же надо развернуть машину, чтобы подъехать поудобнее, чтобы его подхватить… Да? Да ведь? Но фургон не двигался. Столас недоуменно смотрел на дверь фургона. Ему казалось, что еще немного, и он вправду сможет расплавить ее взглядом, и к чертям эти ангельские веревки, но… Но ничего. Столас резко истерично втянул воздух. Раз. Другой. Нижняя губа задрожала. Что-то гремело, рушилось, падало, мельтешило, а он все буравил взглядом фургончик. Где-то копошилась полудохлая мыслишка, что, ну, может… может, он там пытается добыть оружие… но это было настолько неправдоподобно, что он сам в это не верил. А затем что-то под ключицей будто щелкнуло и обвисло. И тело стало каким-то мягким и ватным. А Столасу… просто стало все равно. Он лежал на спине и смотрел на сталактиты на потолке пещеры. И, в принципе, он был совсем не против, если один из них сейчас отколется и полетит вниз. И даже если он пронзит его насквозь, Столас вообще-то совсем не против. И вот это новое, но такое успокаивающее чувство "все равно" сейчас снова легким наркотиком начало бежать по его венам, постепенно впитываясь в каждую клеточку тела. Он смотрел на бурчащего, жестикулирующего, увлеченно вещающего отца, явно пытающегося справиться с неловкостью, снова входя в свой поучающе-велеречивый настрой, и пытался зацепиться за это ощущение, усилить его и затопить, как анестезией, пульсирующую и тянущую боль где-то в темной и привычно-жуткой его глубине. - Эй, Столас! – Паймон несколько раз щелкнул пальцами. Тот рефлекторно повернул голову на звук. – Ты вообще слышал, что я только что сказал? Столас некоторое время взвешивал преимущества лжи во благо, а потом попросту взял и помотал головой. Паймон, вместо того, чтобы грозно метнуть очередной высокомерно-разочарованный взгляд в сторону сына, внезапно сгорбился и уставился на пол. - Ты же понимаешь, что доказать покушение со стороны Стеллы невозможно? - Да, отец. - Но при этом все, включая Люцифера, в курсе. - Да, отец. - И что развод это не самый одобряемый способ выхода из внутрисемейного конфликта. - Да, отец. Паймон замолчал. А затем как-то подчеркнуто осторожно произнес: - Ты же в курсе, что скоро снова чистка? - Через три с половиной месяца. – Столас нахмурился. Отец редко когда вообще разговаривал не в приказном тоне. А вот так он, на его памяти, вообще никогда ни с кем не разговаривал. - Потерпи три с половиной месяца. А потом ты с Вией поедешь ко мне в гости. Вие как раз не помешает провести побольше времени с дедушкой, который заодно ее поэкзаменует. А Андреальфуса как раз потребуют срочные дела в штабе Люцифера. Так что Стелле придется на время вернуться в вашу усадьбу. Паймон сделал несколько шагов вбок, подходя к окну. Приподнял створки снизу вверх. В палату ворвался порыв ледяного ветра. - К сожалению, охрану не успеют вызвать. А прислуга окажется настолько неаккуратна, что окна, закрытые сигиллами, по недосмотру будут распахнуты. Какая жалость…. Паймон с грохотом опустил створку вниз. Похоже, Столас должен был от этого вздрогнуть. Но он не вздрогнул. Он смотрел прямо перед собой, позволяя части своего сознания купаться в таком новом непривычном ощущении "все равно". Хорошо. Люцифер, как же хорошо. Будто мозги подморозили, и ты так быстро и совершенно перекидываешь на своих мысленных счетах аргументы за и против. Пауза, похоже, затянулась. Но Столас не стремился ее нарушать. В ней был особый горьковатый смак, который хотелось покатать на языке и запомнить. - Виа. Отец обернулся. Маска с золотым узором сверкнула, отражая тусклый свет. - Она не узнает. - Она узнает, - с нажимом сказал Столас. "Слушай, это дерьмово. Столас, погодь, а хочешь, я убью твою суку-жену? Я даже тебе скидку в пятьдесят процентов сделаю. И оружие у меня свое". - Это не вариант. – Ему казалось, что он уже бесконечность повторяет и повторяет эту фразу. Настолько долго, что уже сам на какое-то время терял понимание, верит ли он в нее или просто повторяет как мантру, будто один из тупых магистров черной магии во время многочасового ритуала. Маска кивнула, и великий Король снова уставился в полутьму за окнами. - Мудро. В плане, что нам не нужно еще одной причины для внутреннего раскола. И глупо. Для тебя. Принц пожал плечами. Зря он это сделал – левое тут же взорвалось отчаянной болью. - Я справлюсь. Справлялся же до этого. - Не знаю, сколько еще Андре захочет лить масло на воду… - задумчиво потянул Паймон. – Хотя есть тут у меня одна задумка. Как заставить ее по-настоящему страдать. Тебе понравится. Ты уж прости, но я чуть позже тебе расскажу, Совенок… Столас кивнул. Отец снова начал расставлять фигуры в очередной шахматный этюд. Как всегда, это выйдет боком всем, кто в нем будет задействован. И ему, и Вие, и Стелле. Но такова участь всех, кто затянут в игры демонов. Плащ слегка подсвечивал фигуру Паймона легким золотистым светом, оставляя впечатление чего-то потустороннего и завораживающе не от мира сего. Мощь, власть, непоколебимая и непробиваемая горделивая самоуверенность. Король выпрямился, приосанился, ткань бытия прогнулась, послушно стягиваясь к главной точке гравитации – черно золотой фигуре – а затем с тихим стоном на грани слышимости снова распрямилась. Телефон на столике едва слышно завибрировал. Рука сама потянулась к аппарату, большой палец поспешно сдвинул наверх шторку. "Ваш баланс успешно пополнен, Ваше Высочество. Благодарим за высокую честь…." Черт. - Ждешь свою игрушку? – Неожиданно весело ухнул Паймон. Он развернулся, повернувшись лицом к Столасу, его губы растянула широкая улыбка. – Я сильно мешаю? - Нет, - процедил Столас, инстинктивно прижимая телефон экраном к себе. Отец прошел пружинистым шагом, ловко маневрируя между ваз, к стулу, уселся на него, положив ногу на ногу и изящно запахнувшись плащом. - Ты бережно относишься к своим игрушкам. Когда я тебе его подарил? Даже не помню… А, да, в день помолвки со Стеллой. Вот, я же говорил, что тебе мой подарок по-настоящему понравится. Я все же хорош в папстве. В голосе слышались явные нотки самодовольства. Столас сжал челюсти. Лицо закаменело, в левом глазе запульсировало от тупой боли. - Он сейчас должен к тебе прийти, да? Это от него было сообщение? – спасибо, хоть не полез телефон отнимать смотреть. Будь Столас помладше… И не входи он в круг Семидесяти Двух… - Ой, сынок, да ладно, можешь перед папкой не смущаться. Мы оба взрослые люди. Что куксишься? У тебя с ним какие-то проблемы? - Все хорошо, спасибо. Паймон игриво хохотнул. Он сел в более развязную позу, пристроив лодыжку на колене и, уперев в другое локоть, пристроил подбородок на ладони. - Да ладно, думаешь, я не слышал, что ты тут говорил? ("Дурацкая привычка разговаривать с растениями," – мысленно проклял себя Столас. Сплетни – еще один олимпийский вид спорта в аду, где Паймон вполне мог выступать в тяжелом весе). - Ничего, что бы касалось Вашего Величества. Но на этот раз подчеркнутая холодность, разумеется, не сработала. - Привязаться к своему бесу – это вполне нормально. Бесы наивны, так невинно глупы. Прекрасны в своей непосредственной естественности. Я люблю дрессированные экземпляры. Их вполне можно превратить в великолепное многофункциональное и многозадачное оружие. Но для домашнего обихода многим, и далеко не только тебе, нравится их распускать. Это дает иллюзию очаровательной индивидуальности. Искренняя и простая любовь беса греет сердце, так что я рад, что ты оценил мой подарок и до сих пор держишь его при себе. Ну, а то, что он еще и греет тебе постель… - тут Паймон неожиданно подмигнул. Столаса аж как молнией прошибло, он вздрогнул, мигнул всеми четырьмя глазами и растерянно посмотрел на отца. - Я вот тут подумал, давай я возьму твоего беса на пару дней и чуть-чуть его оттюнингую? Глаза Столаса расширились как блюдца. Чант монотонных голосов в телефоне хрипло запнулся и пошел вразнобой. Паймон расхохотался, махнув в сторону сына рукой. - Нет, что ты, я не претендую на твою игрушку. Просто он же у тебя в свободное время киллер, верно? Я прокачаю ему здоровье, наложу на него парочку заклинаний, чуть подкручу выносливость, сам понимаешь, какую, дам талант и кое-какие навыки, подправлю некие его части физически… - Тут Паймон поиграл бровями. Это было так отвратительно, что Столаса чуть было не стошнило на месте. – И он будет на уровне лучших альковных наложников. Лучших МОИХ альковных наложников. Да. Это о многом говорило. Столас откашлялся. По жилам бежал чистый адреналин, подгоняемой истеричной паникой, которая враз и напрочь смыла это чувство "все равно", за которое он, как оказалось, тщетно пытался спрятаться. - Папа, спасибо большое… - О, отлично! Так, когда он будет? Вы тут помилуйтесь тогда, я схожу вниз, в кафетерий, перекушу, кофе попью. Вам полчаса хватит? А потом ты мне набери, я поднимусь и заберу его с собой. Ничего страшного, сменную одежду мы ему найдем, верну во вторник! – радостно забалабонил Пайтон, хлопая ладонью по колену, ставя ногу обратно на пол и приподнимаясь. - Спасибо большое, - с нажимом продолжил Столас, - но нет. Я предпочту, если ты… - он вдохнул и выдохнул, пытаясь сформулировать максимально корректно и при этом не орать во весь голос, - просто оставишь все как есть. Меня все вполне устраивает. - А… - Паймон несколько раз мигнул алыми глазами. Затем слегка обижено надулся, глядя на сына сверху вниз, пытаясь справиться с инерцией своего "папства". – Ну, ладно. Он пожал плечами. А потом в нем будто что-то будто перекосилось. И это было видно даже несмотря на золотую маску, несмотря на горделивую осанку, несмотря на всю исходящую от него ауру "падайте ниц смерды". Он торопливо и воровато сделал пару шагов вперед и наложил ладонь на рану в плече Столаса. Из центра ладони полилась энергия, будто мед, сладкая, тягучая и мощная, заполняя плечо, стекая вниз по руке, по телу, по бедной адски болящей спине, закрадываясь в каждую каверну, заполняя каждую щелку. Голова Паймона втянулась в плечи, рука дрожала, и, если бы Столас так его бы не знал, то он подумал бы, что Паймон сейчас боится, что вот, сейчас, сию минуту распахнется портал, и оттуда вылетит пылающий в гневе своем Люцифер, чтобы лично схватить за руку мерзкого, отвратительного, низкого богохульника, смеющего использовать в аду райскую энергию исцеления. Столас завис в радостной пустоте на бесконечную сияющую вечность… Рука отдернулась. Паймон торопливо спрятал ее под плащом. Столас краем глаза заметил, что от нее исходил светло-желтый отблеск, а когти как-то странно скрючились. А затем Паймон нервно улыбнулся. Самыми кончиками губ. Столас улыбнулся ему в ответ. Может, дело было во все еще пузырящейся в ауре энергии, но улыбаться стало куда легче. Паймон кивнул, повернулся, и, слегка покачиваясь, направился в угол, где уже призывно раззявил свою пасть портал. И, не оглянувшись, ухнул в темноту. Сквозь потолок сверху вниз на Столаса глядели звезды. Он глядел на них в ответ, и сегодня он не читал их карту, а наслаждался вечным и ровным светом. Просто глядя на них, без сожаления, без ожидания, принимая такими, какие они есть. Это тоже было "все равно", но это было совсем другое "все равно". Это "все равно" было полно спокойствия, интереса, юмора и доброты, оно примиряло со всем и заполняло вечную сосущую пустоту в груди, растворяя острое и холодное одиночество теплыми волнами предвкушения чего-то очень хорошего. Пронесенное тайком контрабандой в ад. Телефон на тумбочке бибикнул. Но Столас не обратил на него внимания. Всплыло сообщение: "Выздоравливай". Блиц набирал, набирал, набирал сообщение. Стирал. Еще раз набирал. А потом просто заорал. Заорал и с отмашкой швырнул телефон, так, что тот, врезавшись в стену, взорвался дождем осколков. Он орал. Орал и молотил кулаком в стену. Пока к нему не прохромала неожиданно молчаливая Луна. Уткнулась носом в плечо, обхватила руками и потащила, пятясь, к дивану. И там виновато сидела, морщась, позволяя сопливиться в ее роскошный мех и дергать так сильно, что выдирались клочья шерсти, пока папа не успокоился.