Черная овечка

ИЛАЙ

Когда я просыпаюсь несколько часов спустя, Бриа все еще спит. Не думаю, что мы вообще двигались. Я выбираюсь из ее тепла и натягиваю одеяло ей на плечи. Мгновение наблюдаю за ней, затем встаю с кровати. Оглядевшись вокруг, она уже привела в порядок все, что было разбросано со вчерашнего вечера. Игрушки, цепи и наручники — все вычищено и возвращено на свое место. Когда я иду за пижамными штанами, нахожу ее фиолетовое боди, сложенное на моем комоде рядом с рубашкой и парой джинсов, а рядом с ними черный рюкзак. Господи, один взгляд на это кружево, и мой член твердеет. Я провожу рукой по лицу и бросаю голодный взгляд в ее сторону. — Дьявол, — шепчу я. Нежное поскуливание Дьюка с лежанки — единственное, что удерживает меня от того, чтобы снова забраться на простыни и войти в нее. — Давай, друг. Я выпускаю Дьюка на задний двор, прежде чем направиться в ванную. Возвращаясь на кухню, я включаю для него автоматическую игрушку для метания мячей. Он носится по саду, пока я включаю музыку, готовлю кофе и мою клубнику. Готовя тесто для блинчиков, я достаю взбитые сливки, сливочное масло и сироп. Добавляю еще один блинчик к растущей стопке, когда появляется Бриа. — Привет, — говорит она у меня за спиной. Я поворачиваюсь и вижу, что она стоит по другую сторону кухонного островка, засунув руки в карманы, верхние пуговицы ее рубашки расстегнуты, открывая бюстгальтер из телесного кружева с золотой окантовкой. Синяки покрывают ее шею и грудь. Она ухмыляется, когда я встречаюсь с ней взглядом, представив, как могло бы выглядеть это белье без одежды. Вспоминаю о взгляде, которым она одарила меня в кафе в тот первый день. Я поймала тебя. Только на этот раз рядом нет никого, кто осудил бы меня, если бы я набросился. Единственное, что меня останавливает, — это запах подгоревшего теста. — Черт, — шепчу я, поворачиваясь обратно к конфорке, звук ее хихиканья преследует меня. Я перекладываю подгоревший блинчик на тарелку для Дьюка, а затем принимаюсь за другой. — Кофе? — спрашиваю. — Пожалуйста, — говорит она, и я слышу, как она опускается на один из барных стульев. Наливаю ей чашку и ставлю на столик. Она с улыбкой подтягивает напиток к себе. — Как спалось? — Помимо нашего короткого разговора? Спал как мертвый, — говорю я, переворачивая блинчик. Я испытываю облегчение, когда он попадает на сковороду, как и было задумано, а не на пол. — А ты? — Ну, я никогда не засыпала с членом в киске, так что это было впервые. — Господи, я думал, мне это приснилось, — отвечаю я, и она смеется. Мое сердце чуть не выскакивает из горла и не вываливается на сковородку. Блять. С каких это пор женский смех вызывает у меня такие чувства? Почему кажется, будто я заслужил что-то редкое и драгоценное? Я доделываю последний блин, ставлю две тарелки на островок. Бриа смотрит на еду так, словно на гранитную столешницу приземлился космический корабль. Я жду, пока она возьмет блинчик, но она этого не делает, поэтому я выкладываю один на тарелку и поливаю сиропом, затем украшаю взбитыми сливками, кусочком сливочного масла и горстью клубники. — Это панкейк, — говорю я, пододвигая еду к ней, когда она убирает свою кофейную чашку поближе, чтобы освободить место для тарелки. Бриа усмехается. — Я знаю, что такое панкейк, Илай. Звук моего имени на ее губах эхом отдается в моей голове. Она никогда не называла меня иначе, как Каплан, за исключением моментов интимности. Румянец заливает мои щеки, но я стараюсь этого не показывать, что нетрудно, поскольку Бриа все еще смотрит на еду с милой настороженностью. — Как правило, они предназначены для еды. Иногда для метания. Или сжигания, чтобы чтобы накормить собаку. Я прислушался к твоей просьбе найти для Дьюка угощение получше. Она смотрит на меня так, словно я только что бросил ее в тюрьму. — Тут… слишком много сахара. — А что плохого в сахаре? — Я не могу столько съесть. — Не можешь или не хочешь? — Только в особых случаях, — уклончиво отвечает она с загадочной улыбкой. — Ах. Вломиться в мой дом и трахаться всю ночь, пока не засыпаешь с членом в своей киске, не считается особым случаем? Бриа сжимает губы между зубами, смех просится наружу в мерцании ее глаз. Она — самое необычное сочетание строгости и безрассудства. Она прокрадывается в мой дом и будет ждать в темноте в нижнем белье с моей отставной полицейской собакой, но не нарушит то, что явно является само собой разумеющимся правилом, и не съест блинчик, намазанный сиропом. — Ты не ответила на мой вопрос, милая, — говорю я, отрезая вилкой кусочек ее блинчика и макая его в сироп. Она откидывается назад, когда вилка делает размашистый взмах рядом с ее губами. Я одариваю ее озорной, кривой улыбкой, и ее взгляд опускается к моей ямочке. Мои брови поднимаются в невысказанной просьбе к ней ответить на вопрос. Бриа пожимает плечами, улыбаясь сквозь край своей кружки. «Дерзкая женщина», — шепчет глубоко внутри моя тьма. Я медленно кладу вилку, а затем забираю кофейную чашку из ее пальцев. Она смотрит на меня так, словно слышит шепот, который становится громче в моих мыслях. Это искушает меня всеми вещами, которые я мог бы с ней сделать. Я удерживаю ее взгляд, когда беру кончик клубники и обваливаю его в сиропе и взбитых сливках. — Я думаю, ты только что совершила критическую ошибку, Бриа Брукс. — Неужели? — спрашивает она, и в ее голосе слышится веселье. Я чувствую, как напрягаются ее мышцы. У меня слюнки текут. — Да, — я выпрямляюсь и делаю свой первый медленный, осторожный шаг к концу острова. Бриа ерзает на стуле, ее глаза сверкают, когда она ставит одну ногу на пол. Она не может сделать ни одного движения, которого я бы не заметил. — И что же это была за ошибка? Я делаю еще один шаг, зажав клубнику между большим и указательным пальцами. Взбитые сливки и сироп стекают по моей руке. Бриа соскальзывает со своего стула. — Ты думала, что игры закончились, — еще один шаг — и я на краю острова. Улыбка Брии — самый яркий оттенок злобы, который я когда-либо видел. — Беги, милая. Бриа взвизгивает и убегает в гостиную, оставляя за собой шлейф смеха. Это как кровь на охотничьем следе. Я хочу впитывать каждый звук, который слетает с ее губ. Бриа бросается в коридор, ведущий в спальни, но я хватаю ее за талию, и она взвизгивает. После библиотеки у меня нет никаких сомнений в том, что она может уложить меня на задницу, если захочет, но она только извивается, делая мой невероятно твердый член еще тверже. Я поднимаю ее на ноги, все еще держа клубнику в поднятой руке, и несу к раскладному дивану в гостиной, где опускаю ее на подушки. — Ты помнишь свое стоп-слово? — спрашиваю я, сжимая бедра Брии, раздвигая колени и свободной рукой опуская ее вниз на лопатки. Она кивает, коварная улыбка все еще озаряет ее лицо. Ее спутанные волосы разметались по серой обивке, кожа раскраснелась и сияет. Мрачный смешок срывается с ее губ, когда она извивается в моих объятиях. Она никогда не выглядела более красивой. — Хорошо. А теперь давай, детка. Открой свой прелестный ротик и позволь мне угостить тебя сладким. Бриа просто хихикает, и мое сердце разрывается надвое от непреодолимой потребности заставить ее сделать это снова. Я отправляю клубничку ей в рот, она вертит головой во все стороны. Взбитые сливки и сироп капают на ее кожу и оставляют дорожку на щеке, которую я наклоняюсь и слизываю медленным движением языка. — Ты подаешь ужасно плохой пример, Илай Каплан, — говорит Бриа, когда мне удается провести капелькой взбитых сливок по ее губам. Я не упускаю из виду заминку в ее дыхании, когда слизываю его. — А слыша подобное от меня, это многое значит. — В таком случае, ты можешь просто сдаться, — я откусываю кусочек клубники и держу его на языке, наклоняясь и прижимаясь к ее губам. Ароматы кофе и зубной пасты смешиваются со сладостью, когда я убеждаю ее открыть рот. Когда она наконец делает это, я запихиваю ей в рот кусочек клубники, и она вздыхает от восторга. — Хорошая девчонка, — говорю я, отстраняясь, и она улыбается. Я прикован к движению ее губ, когда она жует и глотает. Она высовывает язык, чтобы взять еще кусочек. Когда я двигаюсь, чтобы положить пальцами оставшуюся ягоду ей в рот, она качает головой и переводит взгляд на мои губы. — Я беру свои слова обратно. Злая девчонка. По ее лицу расплывается коварная улыбка. — Дай мне еще кусочек, и я буду хорошей. Я издаю недоверчивый смешок. — Не верю, что ты хоть раз в жизни была хорошей. Я откусываю еще кусочек клубники и наклоняюсь, целуя Брию с возрастающей силой, пока она не смягчается, позволяя мне передать ей фрукт. Но поцелуй уже разжег пламя, пылающее между нами. На этот раз остановки не будет. Я бросаю оставшуюся ягоду куда-то в другой конец комнаты. Прерываю наш поцелуй, чтобы прижаться губами к ее подбородку, а пальцами — к ее рту. Она слизывает сироп и сливки с моей кожи. Она сосет мои пальцы, я кусаю ее за шею, и она сосет только сильнее. — Ты же сказала, что будешь хорошей, — шепчу я, прежде чем прикусить мочку ее уха, мои пальцы расстегивают пуговицы ее рубашки. — Ошиблась, — говорит Бриа сквозь стон, когда я целую ее в шею. — Ты не только солгала, но и надела блядскую рубашку с тысячей крошечных пуговиц. Что за хрень? — я перестаю возиться с рубашкой и откидываюсь назад, чтобы порвать ее, пуговицы звякают по полу, открывая кружевной корсет кремового цвета с золотой окантовкой. Боди уходит под ее джинсы, демонстрируя дразнящее мастерство, которое мне хочется разорвать зубами. Какое-то мгновение я не могу пошевелиться. Самая ошеломляющая, самая хитрая, самая красивая, гениальная и жестокая женщина, которую я когда-либо знал, лежит в ловушке под моими коленями. Она играет в каждую игру и выигрывает. И вот она здесь на следующее утро, сладкая, как сироп, оделась, как гребаная богиня. Я провожу рукой по лицу и прикрываю рот, чтобы мои признания не сорвались с губ. — Господи Иисусе, Бриа. Что ты со мной делаешь? — То же, что и вы со мной, доктор Каплан, — говорит она с улыбкой, которая исчезает так же быстро, как и появляется, оставляя после себя жар и желание. — Выпускаешь меня из моей клетки. Резкий вдох наполняет мои легкие. Я теряю себя в следующем ударе своего сердца. Пальцы Брии в отчаянии тянутся к моему поясу, когда я расстегиваю пуговицу на ее джинсах и стягиваю их вниз по ногам, обнажая золотой узор из ленточек корсета, не закрывающие киску. Я стягиваю с нее штаны и бросаю их на пол, в то время как она сжимает и поглаживает мою эрекцию, прижимая меня к своим шелковистым складочкам. Мои руки обхватывают лицо Брии. Я наблюдаю за каждым изменением выражения ее лица, когда толкаюсь в нее. Необходимость. Желание. Жажда. Боль и удовольствие. — Вот так, — это все, что я могу сказать, когда провожу рукой по ткани, обтягивающей ее тело. Я прослеживаю линию декоративной окантовки, которая огибает ее бедро, когда скольжу внутри нее. — Да. — Ненужная ткань, — соглашается она кивком, сопровождая свои слова затаенным стоном, когда я вхожу ровными толчками, проникая все глубже и глубже, пока она не берет меня целиком. Если у нее что-то болит из-за вчерашнего вечера, то она виду не подает. Ее глаза закрываются, и между бровями появляется складка, и я вижу только блаженство, кайф и потребность, без вопросов. Так я и делаю. Я двигаюсь длинными, скользящими движениями и пожираю губами каждый дюйм ее кожи, который только могу. — Прикоснись к себе, — шепчу я, опуская одну из ее рук вниз между нами. Она начинает обводить свой клитор, и я откидываюсь назад, чтобы наблюдать, запоминая нажим и движения, которые она использует. Я хочу знать, что ей нравится больше всего, и запечатлеть это в своей памяти. С каждым кружащимся, закручивающимся в спираль прикосновением я приближаюсь к забвению. Мои мышцы уже вздрагивают от желания излиться в нее. Меня выводит из себя, смотря как Бриа в утреннем свете трогает себя в этом смехотворно сексуальном белье. Она смотрит мне прямо в глаза и прикусывает губу со всхлипывающим стоном. — Близко? Бриа кивает. — Хорошо, черт возьми. Давай, детка. Складка между бровями Брии становится глубже. Ее пальцы сильнее вдавливаются в плоть, движения теряют свою плавность, ее мышцы начинают сокращаться. Глаза стекленеют, но они все еще смотрят на меня. Ее спина выгибается подо мной, вены и сухожилия пульсируют и напрягаются на ее шее. Я изо всех сил пытаюсь сдержаться, когда каждое трепещущее сокращение оргазма Брии сжимает мой член и умоляет освободиться. Когда я уверен, что она насладилась каждой секундой удовольствия, которое только могла получить, я выхожу и поднимаю ее в сидячее положение, усаживая ее на колени так, что моя блестящая эрекция близка к ее губам. — Ты же не собираешься отпустить какую-нибудь ужасную шутку насчет своего завтрака, правда? — спрашивает Бриа, когда ее ладони скользят вверх по моим бедрам. Я держу основание своего члена одной рукой, а другую запускаю в ее волосы. — Теперь нет. Бриа смеется, и, клянусь, я чуть не растекаюсь по ее лицу от этого звука. Она накрывает своей рукой мою и проводит кончиком моего члена по своим губам. — Я дам знать, если будет слишком, — говорит она, затем со стоном втягивает нижнюю губу в рот. — Но этого не будет. Ты чертовски везучий сукин сын, Каплан. Я погружаю свой член в рот Брии и сразу же кончаю в заднюю часть ее горла. Она давится, и я чувствую, как она сглатывает, приспосабливаясь к вторжению, прежде чем я улавливаю ритм. Слюна и слезы текут по ее лицу, и я хватаюсь за спинку дивана рукой, моя голова наклонена, чтобы смотреть, как я трахаю ее рот, каждый толчок становится более диким, пока я не обнажаюсь до глубины души, как она и хотела. Она одобрительно хмыкает, посылая ударную волну вибрации по моему члену, которая доходит прямо до яиц. Они сжимаются, и я засовываю свой член так далеко, как она может меня принять, изливаясь в горячее, влажное тепло горла Брии. Она проглатывает все это со стоном, как будто это лучшее, что она когда-либо пробовала, и когда я заканчиваю и опустошаюсь, я вырываюсь, чувствуя, как она сильно сосет. Дьявольский блеск в ее глазах виднеется сквозь мокрые ресницы. — Лучше, чем блинчики, — говорит Бриа, прикусывая нижнюю губу. Боже, я хочу сказать ей, что чувствую. Откидываюсь назад и смотрю на нее, на распухшие губы, покрытую прожилками кожу и растрепанные волосы, все еще зажатые в кулаке. Мое сердце колотится от мучительной потребности признаться, как будто я совершил ужасный грех, который больше не могу скрывать. Мне просто невыносима мысль о том, что я могу ее отпугнуть. — Ты моя, Бриа Брукс, — вместо этого говорю я, наклоняясь лицом ближе к ее губам. — Скажи мне, что ты моя. Но она этого не делает. Она отпускает нижнюю губу, и ее глаза отрываются от моего пристального взгляда, опускаются к моему рту, поднимаются по изгибу моей щеки и обратно. — Зачем? Она не знает, что это такое, — напоминаю я себе, бросая спасательный плот своему тонущему сердцу. — Потому что я не делюсь. Я хочу, чтобы ты принадлежала мне, — мои слова лишь царапают поверхность того, что я на самом деле чувствую. Ты везде, во всем. Мне не нужен никто другой. Мне невыносима мысль о том, что другой мужчина прикоснется к тебе. Я хочу знать, чувствуешь ли ты что-нибудь похожее. Я влюбляюсь в тебя. — Ты недостаточно хорошо меня знаешь, чтобы хотеть этого, Илай, — шепчет она, как будто может прочитать мои мысли по глазам. — Ты видишь только то, что хочешь видеть. Ее прагматизм не должен задевать, но он задевает, хотя я знаю, что она права. Мы едва знаем друг друга. Все, что я чувствую, сметается цунами похоти. И все же, я знаю, что не могу остановить то, что уже начал чувствовать. Осознание того, что Бриа уникальна и ни с чем не сравнима, является инстинктивным. Я знаю, что никогда не встречу другую женщину, подобную Брие Брукс, и уже сгораю от желания прижаться к ней. Пальцы Брии касаются моей щеки с неуверенной мягкостью, как будто она никогда раньше не прикасалась ко мне и не уверена, стоит ли. — Но я могу обещать тебе, что больше никого нет. Я здесь. Я киваю и крепко целую ее, пробуя нас обоих на вкус у нее на языке. Проходит долгое мгновение, прежде чем я отпускаю ее, и не раньше, чем оставляю поцелуй на едва заметных веснушках, покрывающих ее нос. — Давай, Панкейк. Найдем тебе что-нибудь съедобное. Бриа фыркает испуганным смехом. — Панкейк? Боже милостивый, нет. — Ты меня слышала. Я протягиваю ей руку, и она берет ее. Когда я поднимаю ее на ноги, то заключаю ее в свои объятия, вдыхая тонкий аромат ее волос. Сначала ее мышцы напряжены, как будто она не совсем уверена, что делать. И черт возьми, это горит в моем сердце, как огненный клинок. Что такого произошло в ее жизни, что объятия стали для нее чем-то чуждым после всего, что мы пережили вместе? Почему нежная близость — это слишком тяжело для нее? Я сжимаю ее, и она немного расслабляется, а затем отпускаю ее настолько, чтобы взять за руку. — Присаживайся на кухне. Я принесу тебе свежего кофе и найду рубашку. Яичницу будешь? Рука Брии сжимает мою чуть крепче. — Да, можно. Спасибо тебе. Бриа натягивает джинсы, а я направляюсь в свою спальню за белой рубашкой, которая, я знаю, будет смотреться на ней невероятно сексуально, даже если она будет в ней плавать. Она надевает ее, пока я доливаю ей в остывший кофе еще немного, и садится за кухонный стол, наблюдая, как я кладу ломтики хлеба в тостер и готовлю яичницу. — Non es ad astra mollis e terris via, — говорит Бриа, читая надпись, вытатуированную у меня на спине черными чернилами. — Нет простого пути от земли к звездам. Я смотрю на нее через плечо с горько-сладкой улыбкой. — Почему я не удивлен, что ты знаешь латынь? — Я же говорила. Мое образование у Самуэля было тщательным, — отвечает она, пожимая плечами. — Что это значит для тебя? Я возвращаюсь к сковороде и разбиваю яйцо о край. — Старший брат, Габриэль. Я набил татуировку для него, — я разбиваю еще одно яйцо и выливаю содержимое на сковороду, запах наполняет комнату ароматом и приносит с собой воспоминания о моем раннем детстве с Гейбом. Времена, когда мы готовили вместе с родителями. Времена, когда мы смеялись за столом. Все воспоминания о далеком, затерянном прошлом. — Гейб был блестящим ребенком. Очень. Но он был неуправляем. Подвергал сомнению все. Вопросы превратились в вызовы. Вызовы превратились в аргументы. Когда родители увлечены своей евангелической мега-церковью и культивируют образ идеальной семьи, это не самое лучшее сочетание. Чем больше они давили на него, заставляя подчиняться, тем меньше ему этого хотелось. В конце концов, он нашел других детей, которые разделяли его взгляды. Так уж случилось, что они также разделяли любовь к вечеринкам и наркотикам, и этот образ жизни увлек его. Бриа долгое время молчит у меня за спиной. Единственный звук, который раздается между нами, — это шипение яиц на сковороде. — Он умер? Я киваю, знакомое напряжение закрадывается в мою грудь. — Отец поймал его на краже маминых драгоценностей, когда ему было шестнадцать. Это уже были годы нарушенного комендантского часа и ужасных ссор. Гейб не раз приходил домой пьяным и под кайфом. Но это стало последней каплей. Отец выгнал его. Гейб некоторое время занимался серфингом, и нам удалось поддерживать связь в течение нескольких месяцев, прежде чем он исчез на улицах. К тому времени, когда я встретился с некоторыми из его старых друзей, они сказали, что он связался с другими хулиганами. Он попадал в опасные ситуации. Задолжал людям денег. Иногда он исчезал на несколько недель. Потом у него случилась передозировка. Я потратил два года на его поиски, и все это время гонялся за призраком. Я готовлю яйца, пока тосты не выскакивают, затем выкладываю все на тарелку, прежде чем выложить на островок и пододвинуть к Брие. Когда поднимаю взгляд, она наблюдает за мной, темные глаза снимают каждый слой, который она видит. Она кладет свою руку на мою, но, как и объятие, это действие кажется ей чуждым. Она долго смотрит на наши соединенные руки, прежде чем встретиться со мной взглядом. — Мне жаль, — говорит она. — Это было очень давно. Кажется, прошла целая жизнь, — отвечаю я, поднося ее руку к губам и целуя костяшки пальцев. Отпуская, я жестом предлагаю ей поесть, перекладывая несколько холодных блинчиков к себе на тарелку и разогревая их в микроволновке. — Мой брат был катализатором как моей работы, так и моей свободы от церкви. Он всегда говорил о том, что это культ, что церковь использовала язычество и ритуалы, дабы изменять поведение сообщества и контролировать его. Он рассказал о том, как они манипулируют участниками и насколько это разрушительно. Я по-настоящему начал обращать на это внимание только незадолго до того, как он ушел. Гейб направлял свою потребность вырваться на свободу рискованным поведением, я направлял свою в академические круги. Когда его выгнали из дома, я начал понимать, насколько его распад был связан с религиозной травмой. Со временем во мне все изменилось, и моя работа стала в некотором смысле способом поддерживать связь с Гейбом. — А твои родители? Я пожимаю плечами. — Они все еще в церкви. Они видят все не так, как мы с Гейбом. Хотя это заняло некоторое время, сейчас наши отношения в порядке. Но горе и вина, которые они испытывают, определенно взяли свое. Бриа кивает и смотрит вниз, на остров, погруженная в свои мысли. Когда она встречается со мной взглядом, на ее лице появляется слабая улыбка. Я не знаю, что она испытала из-за горя и вины, но предполагаю, что шрамы под поверхностью повидали многое из того и другого. — Спасибо, — говорит она. — За что? — Что поделился со мной. И за завтрак, конечно. Но в основном за откровение. Тепло разливается по моей груди и стекает по рукам. Мне до боли хочется расспросить ее о прошлом, но я почему-то знаю, что нужно дать ей время сделать это по своей воле. Ее доверие так же хрупко, как сахарная пудра. Если я постучу по нему слишком сильно, оно разобьется вдребезги. Если подогрею его от разочарования, оно расплавится. Мне просто нужно быть помягче. Рано или поздно она подпустит меня поближе. — Можно я открою тебе секрет? Нечто шокирующее? — спрашивает она. Что ж, это произошло раньше, чем я думал. — Конечно. — Ты обещаешь? — Обещаю. Бриа смотрит на меня своими самыми невинными глазами лани, но под маской все еще скрывается волк. — Я не испытываю к тебе ненависти. Мой громкий смех прорывается сквозь воспоминания, которые, кажется, проплывают по комнате, как призраки. — Я потрясен. — Никто не удивлен больше, чем я, клянусь. Я лучезарно улыбаюсь ей, как опьяненный любовью, сексуальный дурак, каковым я и являюсь. Просто надеюсь, что у меня на лице дерзкая ухмылка с привлекательными ямочками на щеках, а не сердечки в глазах. — Рискну предположить, что я тебе даже нравлюсь, Панкейк. Бриа усмехается и хмуро смотрит на свои недоеденные яйца, обмакивая кусочек тоста в жидкий желток. — Продолжай называть меня Панкейк, и мы вернемся к ненависти, если хочешь. — В таком случае я не собираюсь останавливаться. Бриа вздыхает и пристально смотрит на меня, пока я медленно откусываю кусочек клубники, моя улыбка становится шире. — Почему тебя так трудно презирать? — Сексуальная привлекательность. — Господи Иисусе. Я доливаю нам кофе, пока она доедает и отодвигает тарелку в сторону со словами благодарности. Я хочу попросить ее провести со мной день, который, как я втайне надеюсь, перерастет в остаток выходных, когда на ее часах раздается звонок. В тот момент, когда она смотрит на определитель номера, кажется, что ничего не выйдет. Свет покидает глаза Брии, и я понимаю, что новости плохие.