All You Need

All you need Is some peace While you are here Just let go Till you are home, dear.

      С Леоном хочется нежно. Хочется водить пальцами по бархатной коже, не выходя дальше установленных границ прикосновений. Хочется целовать его скулу, пока он тяжело дышит и царапает ноготками бока. Хочется медленно, растягивая удовольствие, шептать ему комплименты, чтобы он перестал искать в себе недостатки.       Оливер трещит по швам. Потому что так ни с кем и никогда раньше. Все остальное было перебивкой. Леон приходит к нему и остается на ночь чаще, чем он успевает дышать. Это сумасшествие.       — Что ты творишь со мной? — Оливер прикусывает чужую кожу на шее, а потом, как верный щенок, зализывает, целует, извиняется, знает, что Леон не любит, но ничего не может сделать.       А Леон, хоть и дрожит, но привыкает. С Оливером он ко многому со временем привыкает.       — Что? — В глаза искреннее удивление.       — У меня такое чувство, будто ты мне на шею поводок накинул и теперь управляешь так, как хочешь.       Леон смеётся, на фоне повторяется пластинка с какой-то песней Ланы Дель Рей, догорают ароматические свечки, и у Оливера снова мир в осколках битого стекла опадает на ладони, царапая кожу и немного отрезвляя. Он стряхивает их. И ведь это — лучшее, что он когда-либо слышал в своей жизни.       — О святые, ты не мог ничего другого спросить, пока мы трахаемся? — Пальцы на щеках, уже как привычка. Оливер льнет, трется, ищет ласку. Нуждается в ней, потому что не от кого больше не получает. Интересное дело. Не щенок вроде, но ведет себя так же. И чувствует себя так же.       — Прости.       — Я говорил, чтобы ты не извинялся передо мной.       И смотрит так, внимательно надломленно, что у Оливера мурашки бегут по спине. И скулить хочется, потому что внутри все переворачивается. Леон крутит им как хочет. Оливер не чувствует себя собой каждый раз когда Кагер пересекает порог его дома и на губах его появляется та самая обезоруживающая улыбка. Легкая, чуть смущенная, безумно мягкая, как одеяло, на котором они сейчас лежат. И Оливера совесть замучает, если он скажет, что не в восторге. Потому что ноги подкашиваются и он чувствует себя не ведущим, а ведомым.       У них в игре свои правила, которые меняются с каждым новым ходом.       — Я снова укусил тебя…       — Да и?       — Я думал тебе не нравится это.       Брум входил полностью, тычется лбом в плечо, пока Леон тянется навстречу, выдыхая. И так каждый раз. Каждый раз кто-то из них задыхается. И астматик здесь, кажется, не Леон.       — Не нравится. Это сложно прятать потом. Если ты не заметил, я вообще не люблю доставлять проблемы кому-либо.       Оливер и сам смеётся. Они стоят друг друга каждой клеточкой тела. И нет, это не слезливая история об атомах.       — У нас просто замечательные темы для разговора во время секса.       — Оливер…

You have the choice To hear the noise Or hear the sweet sound Of your sweet voice I know I've heard it I heard it in my sleep

      Когда это переросло в привычку? Когда Оливер перешел ту грань после которой он стал смотреть на Леона иначе? Изучающе, внимательно, очерчивал взглядом черты лица, присматривался. Оглаживал талию, скрытую тканью рубашки и, изредка, толстовки, проверяя, а куда можно? Можно, как оказалось, везде, если хотеть и знать куда давить. Леон весь был эрогенной зоной, от этого он умирал.