illusions

Всё, чего отныне хотел Драко – это умереть. Кажется, последние силы покинули его и без того ослабшее тело, когда судья (низкорослый мужчина лет пятидесяти) внезапно сказал: «Оправдан». Вот так просто и совершенно внезапно. Хотя, конечно, этого стоило ожидать. Сам Гарри, чёрт бы его побрал, Поттер припёрся на слушание Малфоев и выступил со своей идиотской речью, напрасно заверяя всех в его, Драко, храбрости. И в жертвенности Нарциссы, разумеется. Про отца ничего не сказал. Оно и правильно. Лучше бы и про Драко не заикался. Никакой храбрости в нём не было и в помине. Остались лишь страх, боль и ужас. Ну и желание поскорее отправиться на тот свет, естественно. Метка на предплечье горела ещё сильнее, чем в предыдущие месяцы, только теперь адское пламя пожара разгоралось не на нежной коже, а в голове – напоминая о том, кем он был и оставался. Осознание пришло вместе с оправданием. Драко оказался обычной пешкой. Фишкой в фальшивой игре его отца, который в одночасье потерял весь свой контроль, всё влияние. И сейчас, когда больше некому было двигать Драко вперёд, он просто встал на одном месте. Клетки на поле исчезли и явили собой пропахшее кровью поместье. Фишки растворились в воздухе: не было больше ни друзей, ни величия. Игра оказалась иллюзией. Истерический хохот настиг Драко тогда, когда пришло ещё и понимание того, что отец находился в той же ситуации. Это напоминало шахматы в шахматах, однако настоящую партию вёл один-единственный опытный игрок. Параллельно он надиктовывал своим ученикам, находящимся на его личном поле, их «собственные» решения. И они, глупцы, не видя подвоха, делали то же самое. Они не понимали, что находились в точно такой же клетке, что и их фишки. Они не знали, что их решения исходят извне. Они все были слепы. Но сейчас, когда опытного игрока удалили с арены, всё стало до смешного очевидным. Пешки и пешки пешек встали. Идти было некуда. Всю свою сознательную жизнь Драко мнил себя важным, самостоятельным и влиятельным, однако после войны внезапно оказалось, что даже павлины в саду поместья имели бóльшую свободу выбора, чем он сам. Им, по крайней мере, нельзя было навязать чужую идею. А ещё они могли перелететь через ограду и отправиться жить счастливой жизнью в лес неподалёку. Быть может, именно поэтому Тёмный Лорд и зарезал их всех до единого. А вот Драко не тронул. По правде говоря, тронутых действительно трогать незачем. Они и так будут верить всему, что им скажут. Уж Драко в этом наверняка убедился. Метка, принятая им в шестнадцать лет, к восемнадцати годам проложила себе путь прямиком в мозг, разрастаясь на нём раковой опухолью и не давая Драко ясно мыслить. Всё и всегда сводилось именно к ней. Он был ничтожен. Ненависть к себе, судя по всему, зарождалась вместе с гордостью и тщеславием, которые так хорошо были знакомы ему со школьных времён. Драко наотрез отказывался принять то, что настолько разрушительное чувство могло развиться за пару лет. Нет, это было чем-то бóльшим. Это было чем-то, что жило в нём с момента рождения, а в подростковые годы набиралось сил, чтобы сейчас вылиться тёмным благословением на его осквернённую душу и спасти такое же грешное тело от новых невзгод. Ненависть больше не позволяла ему любить. Очевидно, Драко просто не был этого достоин. Собственное судебное оправдание казалось ему такой же хорошей идеей, как и воскрешение Тёмного Лорда. По мнению Драко, легче всего было бы отправиться сейчас в Азкабан и окончательно сойти там с ума, пытаясь вести беседы с бездушными дементорами. Начинать новую жизнь было невозможно. Жить старую – тоже. У Драко больше ничего не осталось. Во времена войны он хотя бы боялся. Не ел целыми днями, спал только изредка, трясся от любого шороха, но зато жил, чувствовал и надеялся. Сейчас же эмоций не было вовсе. Возможно, один из дементоров уже поцеловал Драко, и он жил какой-то больной иллюзией, которой живут все сумасшедшие. Видит Мерлин, Малфой правда на это надеялся. В конце концов, Гарри Поттер был бы полнейшим идиотом, если бы действительно выступил в его защиту, ведь так?

***

Три месяца спустя

Опустевшее поместье не вызывало облегчения. Гулкое эхо от шагов посылало мурашки по коже вверх и вниз, а холодный воздух окутывал исхудавшее тело подростка, словно мокрые щупальца гигантского кальмара. Тошнота накатывала неизменно, но Драко не останавливался. Никогда. Эти коридоры больше не были ему домом. Они стали испытанием, которое он проходил каждый день. Малфой не оборачивался. Мать и отец (последний был якобы приговорён к домашнему аресту), казалось, поступали точно так же. На улице всё было иначе. Огромный двор, окружавший поместье, трудами лжеНарциссы превратился в ухоженный сад, который при жизни Тёмному Лорду наверняка снился в ночных кошмарах, если он, конечно, вообще когда-то спал. Тут и там возвышались деревья, птицы перелетали с ветки на ветку, кустарники цветов расползались вширь и пахли так замечательно, будто никакой войны никогда и не было. Дорожки из гравия приятно хрустели под ботинками. Потрясающая иллюзия. Если Драко действительно сошёл с ума в Азкабане, и всё это было очередной выдумкой его подсознания, он не хотел, чтобы это когда-либо заканчивалось. Это был единственный кусочек рая в персональном аду Драко Малфоя. Скульптуры животных, созданные его лжеотцом в приступе скуки, как всегда неприветливо встретили его на пути к фонтану. Кто бы мог подумать, что воображение Малфоя способно придумать настолько нехарактерное для Люциуса хобби? Драко знал, что его отец с гораздо большей вероятностью открыл бы фан-клуб Гарри Поттера, чем занялся бы подобной ерундой, и от этого мысли подростка о нереальности происходящего лишь укреплялись. Но всё было нормально. Иллюзии и галлюцинации, показывающие скучную, но счастливую жизнь его родителей, были гораздо лучше, чем то, что творилось в настоящем мире. Разумеется, Драко не имел ни малейшего понятия, что там происходило. Честно говоря, он и не хотел знать. Достаточно было того, что здесь, в его голове, существовал этот сад и этот фонтан, и эти книги, которые он читал каждый день, и эти родители, которые его по-прежнему любили. Побочными эффектами такого счастья были лишь пустые стены поместья, изрезанная на предплечье метка и сжимающаяся от каждодневной боли грудная клетка. По мнению Драко, цена была не такой уж и высокой. До сих пор иллюзии того стоили. Выходить за территорию поместья Малфой не смел. Казалось, стоит ему покинуть привычные окрестности, этот райский сад и ужасный дом, как всё, существующее ныне, скоропостижно рухнет и развалится на мелкие кусочки. Он просто не мог рисковать. Он не мог вдруг остаться ни с чем. Он не мог оторваться от этой фантазии. Засыпая, Драко молился о том, чтобы сон не смыл своими неумолимыми волнами то подобие жизни, которое у него сложилось благодаря правдоподобным иллюзиям. Лицо матери, такое чёткое и родное, было якорем, приковавшим его к поместью. Несмотря на ужас и отчаяние, несмотря ни на что, он не мог взять и уйти. Он не мог позволить себе забыть сияющие глаза женщины, которая продолжала вызывать в нём хоть какое-то подобие тёплых жизненных чувств, даже будучи обычной фальшивкой. Фальшь тем и хороша, что она до безумия реалистична. До безумия. Присев на холодный мрамор фонтана, Малфой открыл книгу на нужной странице. Забавно, как его сознание выдумывало все эти странные маггловские истории, которые он читал каждый день, сидя на этом самом месте. Джейн Остен, Эмили Бронте, Даниель Дефо – одни имена чего стоили! Совершенно странные. Должно быть, это было влиянием азкабанских камер. Но истории – они действительно были удивительнее всего в этом иллюзорном мире. Даже пытаясь изо всех сил, Драко был не способен предугадать концовку ни одной из книг. Должно быть, его мозг просто выдумывал всё на ходу. Это объяснение Малфоя вполне устраивало. Непонятным для Драко оставался лишь его собственный конец. Где затаилась та финишная прямая, которая приведёт его к смерти? Когда наступит тот день, когда, заснув в этом сне, он больше никогда в него не вернётся? Что должно произойти там, в реальности, в камере Азкабана, чтобы глаза Малфоя навсегда застыли, отражая в себе лишь тень капюшона дементора, склонившегося над ним в попытке прикончить окончательно? Неизвестность давила тяжёлым грузом, и сбивчивое дыхание превращалось в хриплые вздохи. Драко надеялся лишь на то, что больно не будет. Забываться помогали только книги. По вечерам – разговоры с фальшивой матерью. Рано утром – своё отражение в зеркале. Правда, узнавать себя становилось всё тяжелее и тяжелее. Иногда Драко казалось, что на него смотрит совсем другой человек. Глаза были такими же серыми, руки – такими же тонкими, нос – таким же прямым. Но что-то всё равно заставляло его сомневаться. Что-то неуловимое, скрытое в ямке острой ключицы, или, может быть, в выпирающей тазовой косточке. Но, смотря на левое предплечье и находя метку из раза в раз, Малфой всё вспоминал. Это была иллюзия, но изображала она именно его. Человек в зеркале всё ещё был Драко Малфоем.

***

Иногда подсознание сходило с ума, и Драко приходилось оставаться в поместье. Сегодня, например, с почерневшего неба лил дождь, и мокрые капли, даже будучи ненастоящими, холодно оседали на одежде. Около фонтана было грязно и неприятно, а под деревьями сидеть было вообще невозможно: звук тяжёлых капель, тарабанивших по листьям, отвлекал от чтения. В доме было не лучше, но выбора больше не оставалось, и поэтому Драко сидел лицом к окну, стараясь не обращать внимания на холодный пот, окутывающий всё его тело. Капли дождя, оседающие на стекле, размывали силуэты деревьев и кустарников, и Малфою приходилось усиленно вспоминать устройство сада. Он не мог позволить дождю взять и смыть все его воспоминания. Он жил этим садом, этими растениями, этими птицами. И завтра, когда солнце вновь появится на небе, он заставит свой мозг вспомнить абсолютно всё. Дождь мог размыть картинку в окне, но себя Драко сломить не мог позволить. Он стал сильнее этого. В комнате было тихо, хоть Малфой и знал, что мать сидела прямо позади него. Аромат её сладких духов смешивался с запахом поместья. Отца в доме не было. Должно быть, его иллюзия создавала новые скульптуры, такие же странные и неприветливые, как обычно. Драко было плевать. Фальшивкам дождь всё равно ничего не мог сделать. К обеду ничего не поменялось, но, потакая лжематери, Малфой спустился в столовую и съел пару печений. Желудок подростка жалобно сжался, и он спешно покинул помещение. Всё, что теперь Драко видел в стенах поместья, – это кровь, слизь и куски чьей-то плоти. Казалось, даже спустя тысячу лет он не сможет спокойно существовать в этом доме. Он был навечно проклят, и находиться внутри стало подобно аду. Он чувствовал себя птицей в клетке. Оставшиеся до ночи часы прошли как в тумане. Драко помнил, что тонкое лезвие снова поманило его своим знакомым блеском, а метка восторженно вспыхнула под его нежными прикосновениями. Так просто. Так быстро. Так щекотно. Новые порезы легко наложились поверх старых, и удовлетворение от стекающей на пол крови накрыло его с головой. Пусть этой ужасной татуировки не будет хотя бы в его воображении. Казалось, что исчезновение метки внезапно избавит Драко от всех совершённых им грехов, от этой ужасной боли в груди и надоедливых мыслей. Её пропажа стёрла бы вместе с собой всё его прошлое, забрала бы все его ошибки. Всё бы наладилось, и жизнь пришла бы в порядок. Однако любые планы были известны своей непредсказуемостью. Никакого облегчения так и не приходило. Шрамы уродовали кожу всё сильнее, наслаиваясь друг на друга и закрывая собой проклятое клеймо. Но боль даже не думала уменьшаться. Она словно жила в его голове, а путь туда был на редкость хорошо запечатан. Драко не мог добраться до сути, даже используя скальпель. Запах крови знакомо ударил прямо в ноздри. Он стал привычным ещё со времён войны, однако приятным назвать его всё ещё было сложно. В нём тонула вся личная печаль и тоска, смешиваясь в одно целое с отчаянием; порождая жгучую ненависть, но не по отношению к остальному миру, а концентрируясь на своём существе. Драко терпеть не мог себя и эти иллюзии. Парадокс, но именно они были тем, что до сих пор держало его на плаву. Перед глазами сгущалась привычная темнота, тишина с силой давила на виски, а тело казалось каким-то ватным и неповоротливым. Лезвие в руке приятно холодило кожу. Запах крови внезапно смешался с ароматом сладких духов, и тело Малфоя окутало чьё-то тепло. Скальпель как-то странно и глухо упал на пол. Голос матери тихо запел какую-то колыбельную. Да, именно поэтому Драко и не мог уйти. Эти иллюзии сводили его с ума, но делали это живо и так мучительно приятно. Со спокойной душой он отдался в нежнейшие объятия сна.

***

На следующий день всё было как обычно: дождь прошёл, лужи подсохли, а птицы с милым щебетанием вернулись на садовые деревья. Облегчение окутало душу, словно тёплый ветер. Сад был в целости и сохранности. Медленным шагом Малфой двинулся к фонтану. Томик «Робинзона Крузо» приятно тяжелел в ладони, а камешки под ногами хрустели точно так же, как и месяцы до этого. Метку жгло, но эта боль не была неприятной. Она была вызвана попытками Драко избавиться от своих ошибок, являлась символом его борьбы. Она вызывала в нём гордость. Порезы словно кричали всему миру о том, что Драко искупал свою вину, становился лучше, наказывая себя за все совершённые промахи. Людям просто было не суждено это увидеть, но главным в этом всём было то, что Малфой знал. Понимание других вовсе не требовалось. Заняв привычное место, Драко ещё раз окинул взглядом окрестности. Изменение не сразу бросилось в глаза, однако, как только это произошло, испуг завладел всем его существом. Холодная фонтанная вода окутала его с ног до головы, а всплеск от неуклюжего падения спугнул бедных птиц, сидевших на ветке дерева поблизости. С громкими ругательствами Драко незамедлительно вскочил на ноги. Книга беспомощно покачивалась на поверхности воды, но это мало кого волновало. Гораздо сильнее Малфоя беспокоило то, что из-за куста на него смотрело лицо Гарри Поттера. Ну, или, если выражаться точнее, его каменное изваяние в полный рост. Это было полнейшим безумием. Отец, должно быть, рехнулся окончательно. Хотя, конечно, было глупо обвинять во всём иллюзию, созданную его больным воображением. На самом же деле во всём виноват был он сам. Похоже, настоящему Драко в камере Азкабана стало совсем дурно. Если статуя Поттера не была верным предзнаменованием скорой смерти Малфоя, то он вообще не понимал, что она тут забыла. Читать больше не хотелось.

***

Всё начиналось вполне безобидно. Драко снова залечил порезы на предплечье и любовно огладил их пальцами. Иногда желание искромсать всю руку было слишком велико, но он помнил, что истинная цель не лежала на поверхности, а была укутана плотным кольцом воды в глубинах его отчаяния. Добираться до неё стоило медленно и кропотливо, терпеливо довольствуясь тем малым, что лезвие могло ему дать. На метке порезам было самое место. Маленькие чёрточки, лежащие поверх белёсых шрамов и выпускающие кровь наружу, смотрелись так, как будто художник в лице Малфоя нашёл своё призвание в направлении абстракционизма. Красиво. Шрамы были совершенством, произведением искусства, если хотите, и, конечно, в них был свой смысл. Понятный, наверное, лишь автору, но всё же… Драко думал, что ему нужно больше. Он хотел, чтобы порезы болели и краснели; чтобы они служили ему напоминанием о том, как он прекрасен, когда они есть на коже. И как он силён. И как он отвратителен. Он в них нуждался. Как мать нуждалась в своих цветах и платьях, и как отец нуждался в создании своих идиотских скульптур. Это было совершенно базовой вещью. Если смелость заключалась в том, чтобы не бояться причинять себе вред, то Драко, наверное, было самое место на Гриффиндоре. Он старался об этом не думать. Как и говорилось выше, всё было безобидно. Но статуя проклятого Поттера всё же не давала Малфою покоя. Сначала он старался не обращать на неё внимания. Найдя новое место под тенью большого дерева, он читал книги, привалившись спиной к его тёплому стволу. Но спустя несколько дней стало невозможно терпеть скульптуры животных, поставленных там в качестве своеобразных декораций. Все они начинали казаться Драко живыми и зло глядели на него своими каменными глазами даже через бумажные страницы книг, которыми он, как мог, старался закрываться. Спустя неделю Малфою всё же пришлось вернуться на прежнее место. Он прошагал мимо Поттера гордой походкой и звонко шлёпнул того увесистым томиком по каменной голове. – Придурок, – безэмоционально пробурчал он себе под нос. В тот день он изо всех сил старался не смотреть в сторону статуи. Следующие недели прошли совершенно безрадостно. Дожди, грозы, сильные ветра и холодный воздух вынуждали жителей поместья скучать внутри дома бóльшую часть времени. Признаться честно, Драко даже начал воспроизводить в своей памяти облик каменного Поттера, надеясь, что сад воскреснет, не потеряв при этом где-то в своих недрах это стоячее недоразумение. Стены поместья давили со всех сторон, угрожая сомкнуться вокруг шеи Драко и задушить его болезненными воспоминаниями, словно удавкой. Запах крови, казалось, впитался в каждую комнату. Оставаться внутри было невозможно, но выходить на улицу хотелось ещё меньше. Спокойные лица родителей раздражали, и челюсть сжималась в попытке сдержать ужасающий крик отчаяния. Боль в груди расползалась по всему телу, безжалостно впиваясь своими щупальцами в ослабшие конечности и заставляя их холодеть всё сильнее и сильнее. Мысли кружились в голове подобно адскому хороводу. Драко старался больше спать, пытаясь заглушить вспышки боли волнами сновидений, но помогало это не слишком сильно. Просыпаясь, он продолжал чувствовать усталость. Из раза в раз возникал вопрос о том, почему же тот Драко, настоящий и осязаемый, всё ещё не мог отбросить коньки в чёртовом Азкабане. Казалось, смерть была совсем близко. Она опасно подходила вплотную к жаждущему её Малфою, но тут же, злобно смеясь, убегала прочь. Очевидно, наблюдать за его страданиями было куда интереснее. Непроглядная тьма, созданная его подсознанием, расходилась весьма и весьма медленно. Спешить было некуда, и дожди то прекращались, то начинались снова, так, что раскисшая в саду земля размывалась ещё сильнее. Проход к фонтану был похож на хренову реку. Настроения читать по-прежнему не наблюдалось. Жертвуя своими любимыми ботинками из драконьей кожи, Драко аккуратно продвигался вперёд по глубокой луже. Поттер стоял на месте. Застыв напротив него, Малфой сложил руки на груди. Быть может, в попытке выглядеть важным, а, может, желая закрыться от чужого взора. Наверное, нельзя было отметать и ту причину, что всё его существо неторопливо рассыпалось в мире иллюзорных фантазий, и хотелось просто собрать все эти крупицы, оставшиеся от его нереального тела, в охапку. Вообще-то, это было неважно. Поттер выглядел слишком реально. Эти глупые очки, эти потрёпанные вещи, этот знаменитый шрам… Даже человек в зеркале уже не казался Малфою настоящим, как будто размываясь в стекле от дождевой воды, струящейся вниз. Но святому Поттеру всё было нипочём. До сих пор он преследовал Драко, являясь ему в этом чёртовом сне, в этой замысловатой ловушке без выхода. Дождевая вода не трогала ни его лицо, ни его тело. Он как будто был выше всего этого, выходя за все созданные фантазией Драко рамки. Он словно был богом в этом забытом человечеством саду, сверкая своей совершенностью и сбивая всех с толку. Влага на щеках заставила Малфоя поднять глаза к небу. Там не было ни единого облачка.

***

Что-то необъяснимое притягивало Драко к статуе Поттера снова и снова. Он прогуливался с матерью по цветущему саду и восхищался вместе с ней новыми павлинами, которых на днях приобрëл отец. Её длинное платье голубого цвета приятно шуршало, обдуваемое ветерком, и Нарцисса сияла своей красотой в лучах утреннего солнца. Но Малфою было не до этого, и он вновь возвращался мыслями к мраморному фонтану и каменному изваянию Поттера рядом с ним. После обеда его взгляд снова оказался прикованным к гриффиндорцу. Он никогда ничего не делал, просто смотрел, подмечая всё новые детали и параллельно проклиная самыми разными словами хобби отца. Фальшивый Люциус вёл себя так, словно понятия не имел, что у них в саду стоит долбанный Гарри Поттер, вытесанный из камня. Наверное, это было к лучшему. Настоящий отец при виде подобной статуи упал бы в обморок. Ну, или в фонтан, как это сделал сам Драко. Иногда Малфой читал книги вслух, потихоньку начиная сходить с ума даже в фантазии, и надеясь на то, что Поттеру не претит его компания. Время от времени ему даже казалось, будто пальцев его рук касается какая-то неведомая сила, заряжая энергией на весь оставшийся день. Но, конечно же, ему только казалось. Поттер был всего лишь камнем, да ещё и ненастоящим. Он ничего не мог сделать. Он никак не мог ему помочь. Дни проходили спокойно, и только ночь заставляла Драко трястись в приступе страха среди атласных простыней. Пот струился по спине вниз, и хлопковая пижама липла к бледной коже подростка. Запах крови бил в нос, и порезы приходилось залечивать. Метка становилась всё более бесформенной: шрамы гордо перекрывали собой её существо. Однако тянущая боль в груди не проходила. Иллюзии становились ещё более навязчивыми. Азкабанскую камеру, должно быть, уже готовили к следующему постояльцу. Судя по подсчётам Драко, оставалось ему недолго. Однажды ему даже причудилась Грейнджер, которая пришла к их поместью спросить, не встречал ли кто из Малфоев Гарри Поттера. Драко чуть не заржал, представляя, как отец мило провожает девушку к статуе Героя. В реальности (реальности иллюзии, разумеется) Люциус громко рявкнул, что никаких Гарри Поттеров не видел даже поблизости, и приказал гостье убираться. Не желая попадаться разгневанному отцу на глаза, Малфой скрылся за ближайшим поворотом. Сходить с ума становилось слишком болезненно.

***

«Пропавший без вести Гарри Поттер замечен одновременно в разных местах по всему миру». Статьи Риты Скитер всегда отличались особой оригинальностью, однако подсознание Драко делало их ещё более странными, чем обычно. Он и не знал, что иллюзия Поттера в его дурацком сне куда-то там запропастилась. Малфой надеялся, что ему, по крайней мере, было весело. Народ, наверное, с ума сходил, обходя огромными толпами все улицы и подворотни и принимая за Поттера любого человека с растрёпанными лохмами. Драко снова подошёл к статуе гриффиндорца, небрежно плюхаясь рядом и разматывая бинты на руке. Газета полетела в ближайшую урну. Непонятное ощущение, неизменно появляющееся у Малфоя рядом со скульптурой, снова живо заструилось по венам и наполнило лёгкие воздухом. Дышать стало немного легче, но сердце всё равно билось чаще, чем нужно. Было странно, как тревожность, живущая у Драко в голове, внезапно завладела всем его телом, а он заметил это только сейчас, когда бороться было уже бессмысленно. Солнце освещало иллюзорный сад достаточно хорошо, чтобы он не казался реальным. Тëплые лучи стремительно падали на пыльную землю, но Драко будто не замечали и проходили сквозь. Он напоминал собою призрака, одновременно и присутствуя на месте событий, и нет. Плоть будто становилась прозрачной, и чернели лишь остатки метки, оскверняющие нежную кожу. Боль в груди больше не беспокоила и не раздражала. Малфой знал: скоро всему этому должен был прийти конец. Ему оставалось лишь терпеливо его дождаться. Неизвестного происхождения энергия снова толкнула Драко в плечо. Что-то упало рядом со скамейкой. Повернув голову в сторону, он подобрал выскочившую из урны газету и запихнул её обратно. Азкабанская версия Драко Малфоя начинала терять последние остатки разума.

***

Дни проплывали в дымке печали. Книги больше не вызывали у Малфоя интерес, и он уже не мог дождаться того момента, когда мир внезапно развалится, а его самого утянет в бездну забвения. Прикосновения к статуе Поттера приносили необходимое тепло, как будто наполняя Драко магией и силами дожить до следующего дня. Изгиб талии, крепкость бедра, нежность губ и странная осмысленность глаз почти заставляли его видеть в каменной глыбе человека. Почти, но всё-таки не полностью. Не было ни живого дыхания, ни мягкости кожи, ни странных движений, присущих очкарику в реальной жизни. Камень оставался камнем, даже если и выглядел при этом вполне человечно и симпатично. Может, именно поэтому у Малфоя внезапно и появилась привычка обо всём ему рассказывать. Он начал с того, что иллюзии ему порядком надоели. Он больше не управлял ими, и они жили сами по себе. Контроль был упущен. Словно песок, он медленно проходил сквозь его пальцы, пока в руках не остались лишь две жалкие горстки. Ничего уже нельзя было сделать. Не осталось ни одного рычага управления, и он просто застрял, продолжая мчаться по направлению к смерти на этой машине без тормозов. Было немного страшно, но неизбежность всё сглаживала. Когда Драко понимал, что ничего нельзя было изменить, ему становилось как-то всё равно. Боль, ураганом бушевавшая на душе, понемногу стихала, но проходить не спешила. Наверное, она застряла у него на сердце, как застрял он сам в этом мире иллюзий. Бесконечный лабиринт страданий завлёк его туда, откуда выхода уже не было. Вокруг были лишь бесконечные стены, повороты и тупики. Вот только Малфоя никогда не беспокоила клаустрофобия. Теперь Драко как будто упивался этой болью, принимая её с распростёртыми объятиями и позволяя ей быть его частью. Без неё жизнь уже не казалась жизнью. А фальши было и без того достаточно. Думать о своём конце стало привычным делом, и Малфой не упускал этой возможности. Порезы на руке выглядели, как карта к собственной смерти и, казалось, он уже нашёл маршрут. Он мог бы выучить его наизусть и пройти от начала до конца, даже без Люмоса. Он мог бы дойти до чёртового финиша, если бы только ему уже позволили закончить весь этот бесконечный иллюзорный сон, этот ад, состоящий из его несбыточных фантазий. Но сон продолжался несмотря ни на что, и дожидаться конца становилось всё сложнее и сложнее. Особенно сидя здесь, рядом со статуей. Губы Поттера предвещали погибель Драко. Быть может, стоило просто не обращать на них внимания.

***

Запах свежеиспечённых домовиками булочек отдавал кровью. Судя по всему, этот аромат поселился в его голове навечно. Стараясь не обращать на это никакого внимания, Малфой попробовал кусочек мягкого теста, но аппетит окончательно пропал, когда вишнёвый джем густо капнул краснотой на бледные пальцы. Задыхаясь в приступе паники, Драко выбежал на крыльцо и отшвырнул выпечку в противоположную от себя сторону. Все, должно быть, издевались над ним, особенно теперь, в последние дни его жалкой жизни. Тошноту было невозможно остановить, и ближайший куст недовольно прошелестел Малфою вслед, когда тот, пошатываясь, ушёл прочь, прокладывая себе путь в глубины сада. Всё было плохо. Как бы Драко ни старался держаться за мысль о скором конце, его бесконечная отсрочка уже начинала действовать на нервы. Неизвестность сдавливала грудную клетку сильнее чувства отчаяния и ненависти к себе. Лепестки цветов, ведомые ветром, беззаботно уносились вперёд по дорожке, прямо по направлению к гордо вышагивающим павлинам поместья. Тёплый вечер окутывал сад своими мягкими объятиями, но на душе у Драко всё равно скребли кошки. Он присел на одну из немногочисленных скамеек, замечая колдующего неподалёку отца. Люциус сына видеть не мог, полностью сосредоточившись на сотворении магии. Пространство вокруг мужчины мерцало и распадалось на искры. Волшебная палочка, уверенно лежащая в сильной руке, почти со свистом рассекала вечерний воздух. Испуганные от такого необычного зрелища павлины торопливо семенили прочь. Внезапно отец направил палочку прямо на одну из убегающих птиц, и громким шёпотом произнёс какое-то заклинание. Павлин застыл на одном месте, словно поражённый Петрификусом, и Драко весело фыркнул, закатывая на это глаза. Но спустя секунду, когда животное медленно отклонилось в сторону и со стуком упало на землю, смех резко застрял в его горле, смешавшись со страхом и ужасом. С таким звуком на землю мог упасть только камень.

***

Остатки сна проходили мучительно медленно. Драко со вздохом перевернулся на спину, пусто уставившись в потолок. У него оставалась примерно минута, прежде чем колючее осознание доползёт до его головы и безнадёжно осядет где-то на подкорке мозга. Снова. Откуда-то тянулся запах сырости, и Малфой как-то отстранённо обрадовался тому, что аромат вишнёвых булочек за ночь растворился в воздухе. Так было тоже не очень хорошо, но, по крайней мере, знаете, не настолько плохо. Ноги неприятно гудели, как будто вчера Драко пришлось пробежать несколько километров, а в ушах стоял какой-то непонятный звон. Спал он, должно быть, достаточно напряжённо. Шорох простыней ознаменовал окончательное пробуждение подростка. Чувство одиночества сдавило лёгкие довольно быстро, но это уже не казалось чем-то странным или непривычным. Это жило в Драко уже давно, и не нуждалось ни в каком представлении. Уделять внимание таким вещам вовсе не хотелось, однако эмоции никогда не спрашивали у Малфоя разрешения. Управлять ими казалось невозможным, и поэтому оставалось только игнорировать их, хотя бы на физическом уровне. Спокойная походка, безразличное ко всему лицо, уверенно держащие волшебную палочку руки. Он был в полном порядке. Отражение в зеркале как-то странно ухмыльнулось, незнакомо уставившись на побледневшего Драко. Да, он был в просто обалдеть каком порядке, если вы ещё сомневались. Из ванной Малфой выбежал как ошпаренный. Завтрак прошёл как обычно – за бессмысленной болтовнёй фальшивых Люциуса и Нарциссы. Драко безучастно ответил на несколько родительских вопросов, покивал головой в нужных местах и вежливо откланялся, когда мать принялась за булочки с вишней. Серьёзно, это было уже слишком. По саду он шёл, стараясь думать о чём и о ком угодно, кроме Поттера. Однако листья на деревьях были какими-то слишком зелёными, камешки под ногами – слишком хрустящими, и даже чёртовы птицы казались чересчур летающими и галдящими. Из единственного убежища цветущий сад медленно, но верно превращался в ещё одну тюрьму Драко Малфоя. Он был накрыт прозрачным колпаком, и выхода не было даже в свободно распростёртом над поместьем небе. Единственное, в чём был уверен Драко, так это в том, что воздух под этим куполом рано или поздно закончится, и всё прекратится. Птицы попадают замертво, рассыпавшись по аккуратным дорожкам сада, словно яблоки под яблоневым деревом, и он просто ляжет где-нибудь между ними, готовый принять свою смерть. Но готова ли была смерть к тому, чтобы принять его? Всё снова сводилось к придурку Поттеру. Возможно, его мозг (реальный, принадлежащий азкабанскому Драко Малфою) просто отказывался умирать, пока не заглушит каким-нибудь своим идиотским подвигом удушающее чувство вины и стыда. Возможно, настоящий Малфой просто жаждал вернуть Поттеру некий долг, и поэтому выдумал всю эту историю с заключённым в камень Героем. Хотя, конечно, было ещё неясно, действительно ли статуя являлась заколдованной. Вполне возможно, что Люциус впервые применил заклинание, заключающее объект в камень, только вчера. Быть может, Драко вовсе не стоило беспокоиться. И всё же, волнение не проходило. Сдавливая в крепких тисках всё существо Малфоя, оно медленно лишало того последних капель самообладания. Хотелось кричать. Беспомощность была отвратительной, однако именно стойкие отчаяние и ужас создавали в голове абсолютно беспросветный хаос. Мысли наслаивались друг на друга, и голова трещала от их бесконечного потока, неспособная удержать в себе весь этот океан тревоги. Пошатываясь, но лишь слегка, Малфой вдруг вырвал из земли ближайший цветок. Ему нужно было избавиться от Поттера так же категорично. Вот только извлекать его из своей головы стоило со всей тщательностью и осторожностью. В руке должен был оказаться не только стебель, но и корень. Жгучие слёзы навернулись на глаза Драко в тот момент, когда ведущая мысль наконец-то оформилась и запульсировала где-то внутри его существа. Другого выхода точно не было. Оставалось лишь найти контрзаклятие.

***

Очередной толчок энергии со стороны каменного изваяния Поттера стал и ожидаемым, и неожиданным одновременно. Внутри Драко странным образом расцвело чувство чужой надежды и какой-то неуместной, неведомой подростку ранее детской радости. Незнакомые эмоции резко смешались с тоской, унынием и апатией, которые повсеместно сопровождали Малфоя в течение последних месяцев, но потом, будто обо что-то споткнувшись, бесследно исчезли. Осознание пришло довольно быстро. Каменный Поттер, судя по всему, действительно был заколдован отцом, и всё это время отчаянно пытался связаться с Драко, используя состояние своего внутреннего мира. Делал он это, однако, крайне неумело и порывисто. Его эмоции словно проходили сквозь Малфоя, ненадолго хватаясь за кончики его бледных пальцев и вышибая из лёгких весь необходимый для жизни воздух. Глубокий вдох делал немного лучше, но голова всё равно продолжала кружиться. Внизу живота возникало неуместное чувство возбуждения, но потом, когда оно становилось почти приятным, внутри что-то неизменно обрывалось, и всё возвращалось обратно. Ощущалось всё это очень странно. Чувства Малфоя заметно притуплялись, а внутри становилось как будто слишком много чужого. Чем-то это было похоже на то, как Пожиратели Смерти во главе с Тёмным Лордом однажды оккупировали родовое поместье Малфоев: комнаты и коридоры, формально, всё ещё принадлежали семье, однако было ясно, что теперь кто угодно мог распоряжаться их владениями. Стены словно начали слышать все их личные разговоры, а полы – передавать Тёмному Лорду все данные об их передвижениях. Всё вокруг ощущалось предательским и ненадёжным, а полагаться стало страшно даже на самих себя. Тем не менее, даже в таких условиях эмоции прятать представлялось возможным. От Поттера же было не уйти. Узнав о планах Драко на ближайшее будущее, он чуть не затопил его своими волнами чувств облегчения и благодарности. Такой эмоциональный всплеск оказался почти болезненным, однако сбить Малфоя с ног было уже невозможно. Он твёрдо шагал навстречу к своей смерти.

***

Привязаться к статуе было охренительно опрометчиво. Драко думал о Поттере почти всё свободное время: во время завтраков и обедов, прогулок в саду, попыток заснуть тёмными и зачастую холодными ночами. Дошло до того, что он вспоминал о гриффиндорце даже в те моменты, когда кровь струилась вниз по рукам, а взгляд лениво обводил собою пространство. Просыпалось идиотское чувство вины, и порезы приходилось залечивать, даже не насладившись той сладкой болью, которая сопровождала их появление. Всё казалось слишком неправильным. Человек в зеркале с презрением смотрел на Малфоя, пугая того своей худобой и резкостью движений. Ненависть к себе смешивалась с привязанностью к Поттеру, и злила Драко настолько сильно, что костяшки рук начинали кровоточить после нескольких соприкосновений со стеной. Бледность кожи и яркость открытых ран успокаивали и пугали одновременно. Бесформенная метка на руке продолжала напоминать Драко о его миссии, и из раза в раз ему приходилось возвращаться в библиотеку. Пока что ни в одной из книг контрзаклятие найдено не было. Поиски отнимали все силы, и каждый вечер, возвращаясь к Поттеру, Малфой мог лишь печально качать головой. Да, сегодня он снова облажался. Разочарование со страхом скользило по венам, но Драко знал, что чувствовал это не он. Он, кажется, вообще уже больше ничего не чувствовал. Мать выглядела обеспокоенной его поведением и, казалось, всюду следовала за Малфоем. Последний не обращал на это ровно никакого внимания. Это просто того не стоило. Иллюзии и раньше вели себя достаточно странно, поэтому сейчас нервничать из-за их очевидных провокаций совсем не хотелось. Особенно сейчас. Время вело себя настолько странно и непонятно, что Драко быстро перестал за ним следить. Иногда казалось, что оно бежало как сумасшедшее, с лёгкостью сменяя день ночью и не давая Малфою никакой возможности ознакомиться с напечатанными в книге строчками. В другие же моменты – тянулось целую вечность, а он всё не мог дождаться, когда стрелка часов пересечёт хоть какой-нибудь один-единственный рубеж. Неусидчивость завладела телом Драко настолько лучше его самого, что иногда, стоя у окна или переступая с ноги на ногу в безлюдном коридоре, он искренне удивлялся, как там оказался. Подавляя зарождающуюся в голове панику, он спешно возвращался в пыльную библиотеку и продолжал свои поиски. Измученный и лишённый абсолютно всех сил, физических и моральных, Малфой грузно падал на мягкие простыни лишь тогда, когда соображать становилось совсем невозможным. Зависая где-то на абстрактной границе сновидений и «реальной» жизни, он беспокойно лежал на кровати в течение нескольких часов. Понять, спал он всё-таки в эти моменты или нет, возможным не представлялось. Эмоции отсутствовали бóльшую часть времени, но несмотря на это, всё становилось лишь хуже. Терпение Драко стремительно заканчивалось.

***

В день, когда Малфой сдался, ярко светило солнце. Стеклянный купол, удерживающий его на территории поместья, свежо голубел и пах чем-то цветочным. Птицы резво перелетали с ветки на ветку, а лёгкий ветерок мягко обводил собою призрачное тело юноши. Драко знал, что приложил слишком мало усилий, но на большее способен уже не был. Неделя, проведённая за чтением библиотечных книг, сломала внутри него что-то необычайно хрупкое. Колени подкашивались. Прежде, чем отправиться к обрыву, находящемуся неподалёку от поместья, Малфой решил попрощаться с Поттером. Привязанность не давала ему уйти спокойно, задевая собой какой-то странный клубок чувств внутри. Разматывать и ворошить его было незачем. Конец приблизился достаточно близко, чтобы закрыть на это глаза, поэтому Драко просто решил воспользоваться этой возможностью и наплевать на всё. Ему также было без разницы на то, готова смерть к его приходу или нет – он в любом случае собирался броситься ей в объятия. Повиснув на шее у Поттера, он вдруг задушено всхлипнул, любовно прижимаясь подбородком к каменному плечу. Лицо быстро покраснело и намокло, на этот раз обнажая собственные эмоции Малфоя. Настолько сильной печали он не чувствовал ещё никогда, и попытки гриффиндорца поделиться состоянием личного внутреннего мира оказались донельзя жалкой пародией на тот ураган, что бушевал в сердце Драко. Его никто не понимал. Иллюзиям было всё равно на существование слизеринца, ровно, как и ему – на их. Они были обычными атомами, вращающимися вокруг общего ядра – мозга реального Малфоя, и это было так правильно. Но, разумеется, Драко, будучи беспросветным болваном, всё испортил. Он полюбил чёртову статую, и хрупкому балансу пришёл конец. Теперь всё сходило с ума. Порядок превратился в хаос. И Малфой сам позволил этому случиться. Вина была целиком и полностью его. Острые плечи сотрясались от рыданий, которые стало невозможно сдерживать. По мнению Драко, это был полный провал. Когда эмоции начинают владеть человеком, человек лишается всего. Малфою терять было нечего. Кусок камня, созданный его воображением, был не в счёт. Всё, чего ему хотелось перед смертью – это просто взглянуть в глаза Поттеру. Настоящему Поттеру, а не какой-то безликой подделке, возникшей в его подсознании. К сожалению или к счастью, это было невозможно. Всё, чем он мог довольствоваться – это тем воспоминанием из выручай-комнаты, когда Гарри (не Поттер) спас его, не позволив сгореть заживо в Адском пламени. Зелень в его глазах встретилась с холодом радужки Драко, вселенная схлопнулась, огонь померк, а в следующую секунду они уже летели над пожаром. Было странно, что иллюзии не вытеснили этот эпизод из его памяти. Хотя, возможно, именно они его и породили. От этой мысли сердце вдруг сжалось ещё сильнее. Сад вокруг будто замер. Звуки пропали, и давящая тишина обрушилась на Драко с вершины купола. Всё вокруг плыло и растекалось, словно акварельные краски по мокрой бумаге. Мир превращался в сплошное месиво, рассыпаясь на мелкие части и поднимаясь песчинками вверх. Холодный камень теплел под телом Малфоя, как будто бы становясь мягче, но безжизненные глаза всё так же пусто глядели перед собой. И, пусть это был не настоящий Поттер, и не настоящий сад, и не настоящий мир, однако Драко впервые в этот самый момент подумал о том, как же реально это всё ощущалось. Руки, обхватившие шею каменного изваяния, внезапно воспринялись им как его собственные. Его руки были руками Драко Малфоя. И этого ощущения стало достаточно. Ему больше ничего и не было нужно. Нехотя отлипнув от Поттера, Драко медленно развернулся и направился к обрыву. Пора было с этим покончить. Первый шаг отозвался гулким ударом сердца. Второй – внезапной болью в груди. А на третий чья-то тёплая рука коснулась его холодной ладони. Всё, что Драко помнил, заключалось в самой простой мысли: у матери и отца никогда не бывало горячих рук.