Нюанс

Пётр Калугин, или, как его все называли в универе, Петька — учился не то чтобы на отлично, но твёрдым хорошистом был. У Петьки рыжие кудри, вспыхивающие на солнце огнём, россыпь веснушек, ямочка на левой щеке, когда он улыбается яркой невозможностью, смех его — заразителен. Душа компании Петька Калугин, на каждом потоке знают его. — Ну ты же умный мальчик, Петь, какая пересдача? — говорит ему Марь Ивановна, а он улыбается виновато так, смеётся неловкостью, ничуть расстроенным не выглядит. — Оля-то запала на тебя, — доверчиво делится с ним Тоха: — Чо не подкатишь? Да каждый пацан мечтает на твоём месте быть! Не будь пидором, — сетует Тоха, а Петька что? А Петька просто плечами пожимает, улыбается рассеянно. — Ну какие девчонки, Тох? Проблемы от них одни. Не хочу. Да и неправильно это как-то, нечестно. Ожидания лишние давать ей. Хорошая она, не заслужила такого. — Тоха смотрит на него тогда долго и внимательно. Молча смотрит. «Ну ебать», — думает Тоха и как-то даже ещё больше уважать Петьку начинает. Ну то есть дурак этот Петька, конечно, Оля-то ого-го какая! Пышные формы, красивая девка, недоступная. Но Петька — рассуждает он совсем как взрослый, хотя казалось бы дурак такой и правда. Но есть секрет у Петьки. Страшный секрет, позорный, сказал бы Тоха, да и чёрт бы с ним, конечно, что он вообще понимает? Ничего он не понимает. Влюблён был Петька — до беспамятства. Ну, по крайней мере, то, что он чувствовал, очень похоже было на эту вашу любовь. И ладно бы просто влюблён! О преподавателе живописи думал он. И ладно бы им знойная красотка была — Василием Ивановичем звали его. Любили его, конечно, все — на парах его всегда оживлённо, Василий Иванович рассказывал интересные истории, из жизни своей, из прошлых времён. Василий Иванович шутил искромётно, нравилось слушать его всем и не нравилось, когда пара подходила к концу. Зато какое счастье было у группы Петьки, когда две пары кряду поставили с ним! Но Петька, Петька любил его по-особенному. В какой-то момент ему даже начало казаться, что сходит с ума он, потому что ну как можно об одном человеке думать постоянно? И как может он, свой пацан в доску, так отчаянно желать поцеловать его? А потом, потом Петька совсем осмелел. Или отчаялся. Не суть важно. — Нюанс — это лёгкое, едва уловимое различие. В изобразительном искусстве так называется тонкий переход от одного оттенка к другому, мягкие градации света и тени, — рассказывал Василий Иванович. «Нюанс, нюанс, ага. У Василия Ивановича руки отнюдь не мягкие, мозолистые», — думал Петька. Он украдкой разглядел. А потом как-то ещё за руку схватил раз: «Ха-ха», — смеялся, будто бы в неловкости: — «Прошу прощения, Василий Иванович, спросить хотел!». «Нюанс... что там было про нюанс?» — нравится Петьке и запах Василия Ивановича. Чем-то древесным таким пахнет от него, лесами родными после дождя, голова кругом у Петьки от него. — Грёбаные нюансы, грёбаный Василий Иванович! — в сердцах говорит Петька ночью уже, занимая дальний угол бара одного. Друзьям сказал, что сегодня пас, хвосты у него есть, подтянуть надобны. Петька не соврал, у него и правда хвосты есть, Петька просто не сказал всей правды: не может он уже выносить себя и живопись выносить тоже не может! — Так что там Василий Иванович? — весёлый, непринуждённый голос где-то над ухом. От голоса этого Петьку бросает сперва в жар, потом в холод, пиво поперёк горло встаёт, давится Петька, кашляет, боязливо взгляд поднимает. Василий Иванович. Ну конечно, ну кто же ещё это мог быть? И где же так согрешил Петька, что такая несправедливость на долю его выпала? Стоит Василий Иванович, значит, красивый такой, расслабленный. Волосы уложены, рукава рубашки до локтя закатаны... кто-нибудь, бога ради, застегните ему пуговицы до самого горла! Это же просто невыносимо. — Позволишь? — спрашивает он и Петька лихорадочно кивает, к салфеткам тянется. Неловко, тяжело Петьке и что сказать он совершенно не знает, смотрит на Василия Ивановича, глаз оторвать не может — улыбается в ответ, то ли от глупости, то ли от страха, то ли от радости невозможной. Плохо помнит, стыдно признаться, о чём говорили они, зато помнит, как Василий Иванович подвезти его предлагает, как он — слишком быстро соглашается. Как сердце бьётся лихорадочно, ну точно вот-вот рёбра проломит, когда в машину к нему садится, и как говорит: «Вы меня простите, Василий Иванович, но», — и тянется к нему, в пальцах блядский воротник сминает, тянет и его к себе — ближе, — жмурится и целует — так, будто никогда раньше и не целовался вовсе, просто прижимаясь к губам губами. — Но предлагаешь поехать ко мне? — задумчиво говорит Василий Иванович и смотрит так, что у Петьки всё обмирает. — А можно? — и конечно понимает он, что это неправильно, совершенно неправильно, как не посмотри — неправильно. Почему Василий Иванович идёт у него на поводу, несмотря на всё это «неправильно», Петька не знает и, по правде — ему так всё равно. Он просто счастлив. А ещё ему страшно. Самую малость страшно. Петька волнуется так, как не волновался, когда первый раз в своей жизни девчонку целовал. Как не волновался, когда с Катьки кофту снимал, семнадцать ему было тогда. Петька хотел бы запомнить, как там у Василия Ивановича дома, но как он мог? Василий Иванович целует так, что весь воздух из лёгких вышибает. Василий Иванович прижимает его к стене, а Петька — Петька выдёргивает края рубашки из-под джинс его и бесстыдно ладонями лезет — под, прижимает их к низу живота, впивается пальцами в бока, удерживая рядом — ближе. Петьке кажется, что сердце его не выдержит, сам он — не выдержит, кажется, что всё это не взаправду. Василий Иванович слишком рядом, настоящий, руки его на бёдрах Петьки, подтягивают резко, так, что у Петьки перед глазами пятна тёмные пляшут. Губы его шеи касаются, зубы его смыкаются на сгибе плеча и Петька, Петька не выдерживает — вместе с выдохом срывается слишком откровенное, выдающее его с потрохами. Петька не говорит, что вообще-то, как бы между прочим, он по девочкам. Старается не думать о том, как это будет ну... с Василием Ивановичем. Бессовестно винит во всём его: это Василий Иванович виноват, что Петька так голову потерял, это он виноват, что так грешно привлекателен от и до, он виноват, что Петьке так до невозможного, отчаянно сильно хочется быть ближе, чувствовать и знать его. Ни о чём Петька думать не хочет и не может он, если уж на то пошло, ни о чём, кроме как чужих прикосновений, плавящих кожу, кроме как голоса его и запаха, кроме того, как же грешно — хорошо. — Калугин. — Голос Василия Ивановича ниже привычного, чуть хриплый, господи боже, какой у него голос — дрожью вдоль хребта, Петька даже забывает как это — дышать, когда слышит его. — Расслабься. — А, ага, — едва выдавливает из себя Петька и пальцами мёртвой хваткой цепляет плечи его, пытается отвлечься и ничего лучше в голову его светлую не приходит, кроме как спросить: — Я, кстати, прослушал и так и не понял... что такое нюанс? — улыбается чистой невинностью, обрывается на беззвучное, откидывая голову назад, пальцы на ногах поджимает, ладонями к спине соскальзывает, короткими ногтями в кожу впивается и снова тянет ближе к себе, чтобы кожа к коже, чтобы чувствовать больше, слышать биение сердца и его. — Ну вот смотри, — обжигает дыханием ухо, а Петька — Петька уже и не помнит, что спросил, Петьке вроде и больно, но — хорошо. У Петьки под кожей зудит удовольствием и так невыносимо внутри горячо, — у тебя хуй в жопе, — Петька моргает ошарашенно от такой прямолинейности, пытается повернуть голову, чтобы посмотреть на Василия Ивановича, но этот гад не даёт — пальцы смыкает на подбородке, тянет в сторону, заставляя повернуть голову, прокусывает болью приятной яремную вену, продолжает, как ни в чём не бывало: — И у меня хуй в жопе, — и Петька готов поклясться, что в этот момент Василий Иванович лисьей улыбкой улыбается, — но есть нюанс. Понимаешь о чём я, Калугин? — Петька не понимает. Мучительно пытается соображать, боже, как он вообще это делал раньше? Петька старательно пытается осознать и связать услышанное, молчит, а потом вдруг смеётся. Только смех его обрывается несдержанным тут же, откровенно неприличным и вызывающим, потому что Василий Иванович — невозможен и невыносим, Василий Иванович не даёт ему отвлечься, подмахивает бёдрами, да так, что Петька выгибается весь, мотает головой. Василий Иванович — стон его губами ловит, целует Петьку. Нюанс, ага. Петьке нравится такой нюанс, но об этом он, конечно же, не говорит ничего. Пётр Калугин подтягивает все хвосты. Марь Ивановна гордится им, но качает головой: «Вот гулял бы меньше, Петь, с отличием выпуститься мог бы. Берись за голову, ты же умный мальчик», — а Петька что? Петька улыбается только, обещает, что постарается. Но какое «с отличием»? Кому нужны эти ваши круглые пятёрки, у Петьки других забот хватает, он вон, работу себе ещё нашёл. Стоит Петьке услышать это треклятое слово «нюанс», как смехом заразительным тут же заливается, на вопросы только качает головой, говорит многозначительное: «Да так». Петька — счастлив до неприличия. Волосы его огнём отливают в заходящем солнце, Василий Иванович останавливает машину рядом с ним, встречая после работы, опускает окно: — Подвезти? И Петька — Петька, конечно же соглашается.