Графит под кожей

Почему Князь не делает татуировки? Потому что с самых первых дней на нём мог писать только Миха. Сперва номер телефона перьевой ручкой на ладони, цифры размазывались, разъезжались, впитываясь под кожу, но Андрей уже насмерть вколотил их в свой мозг. Все равно потом руку не мыл, ходил наперевес, словно раненый, по реставрационке, даром что не демонстрировал с гордостью всем желающим. Мишка его выбрал, заклеймил, и они так мгновенно слепились (спелись!), что было сложно поверить, что этим смазанным цифрам на его руке и недели нет. Смывшегося клейма было жалко. На проводах Андрюхи в армейку Горшок пил водку как воду, бродил привидением из комнаты в комнату, как будто попал на поминки и никак не мог отыскать покойника. Стоило Князю встать из-за стола, как его подхватили и поволокли через коридор на полутемную лестничную клетку. Без единого слова Миха закатал Андрею рукав и вывел на предплечье химическим карандашом, периодически облизывая кончик и усердно вдавливая в покрасневшую кожу, своим полудетским почерком: "Дождусь". Провел по надписи большим пальцем, словно проверяя на прочность. Глянул напоследок исподлобья, как перцовым баллончиком в глаза. И исчез из Княжьей жизни на полтора года. Когда Горшок впервые после рехаба появился на репетиционной точке, выцветшей тенью самого себя пристроился в уголке. Что-то там чирикал шариковой ручкой по стирательной резинке. А Андро не мог оторвать от него взгляда, словно отвернешься - и вот он уже растаял, сгинул, как рисунок мелом под проливным дождем. Если бы он только мог, будь у него хоть какое-то право потребовать (обещай!никогда!больше!). Но в сердце долбилась птицей упрямая правда: он его наркоте уже потерял. Миха почувствовал его пристальный взгляд, поднял голову, поманил к себе неуверенным жестом. Андро подошел, через силу пытаясь изогнуть губы в улыбке, и тут на мгновение что-то прижалось к его запястью. На коже отпечатался штампик - Михино обещание, серьезное, как печать на договор - "Завяжу". Так хотелось поверить, что оно продлится чуть дольше, чем смоется этот след. А потом они эпично разосрались из-за Достоевского, вот просто до кровавых соплей, при народе, с упоением хуесосили друг друга в хвост и в гриву. Потому что за мертвого писателя можно, а за полумертвого Горшка и нарушенные обещания (грош цена его штампам!) - нетушки, это мы как минное поле обходить будем, не дай бог рванет, уцелевших не будет. Наверное, не стоило после такого феерического срача оставаться ночевать в одном номере. Потому что этот мстительный мудак ему хуй на щеке маркером нарисовал! Никаким ацетоном это шедевр не смывался, и несколько следующих дней Князь повсюду ходил в белом гриме, как сумасшедший актер театра кабуки, под беспрестанное мерзкое хихиканье Горшка. Пока ему Андро в ответ тоже пососать не завернул. Всего-то пачка жвачки - но ирокез уже не будет прежним! Война пранков вышла на новый уровень. Князь весь тур ходил да оглядывался, потому как от разъяренного Горшка должна была последовать грандиозная подстава. И Миха ожиданий не обманул. Они последними покидали гримерку, остальные ребята были уже на сцене, пять минут до начала, и тут Горшок развернул Андро за плечо, вжал телом в темный угол и припечатался прямо к губам. У Князя разом вся нервная система отказала, потому что ну что за шутки! потому что а так разве можно было? потому что давай еще. Миха оторвался от него с одуревшим видом, словно сам себя удивил, а Андро опустил взгляд на его повлажневший рот и только теперь с ужасом осознал: он!был!зеленый! И банка зеленки на гримерном столике у Горшка неспроста затесалась! А время на сцену! Так и ходили весь концерт, как засосавшие друг друга водяные. А потом в номере целовались, пока губы не стерли, так что уже к утру и следа не осталось. А Миху, дорвавшегося до Княжеского тела, было уже не остановить. Засосы, синяки, укусы, царапины, - все на его взгляд исчезало с Андро слишком быстро. Сам он был готов всему миру поведать - мы наконец вместе! И для своей татухи Миха, разумеется, Княжий рисунок выбрал. Это было так правильно, оставлять друг на друге свои отпечатки. Пусть недолгие, пусть дурацкие. Как тогда, с переводной картинкой дельфина, которую Миха спящему Андро на ягодицу налепил (где только достал!). А Князь потом не выкупал, почему Горшок ржет и все целует там, и не может остановиться. Пусть больные. Когда все пошло по пизде, Миха заявился к нему, уговаривал вернуться, а скорее, авторитарно давил, а Князь (впервые! в жизни!) ему отказал. И тогда Горшок ткнул его острым карандашом, который крутил в пальцах, с размаху в ладонь так, что грифель вошёл под кожу. Да так там и остался, как вечная черная метка. А потом Миха умер, и у Андрюхи от него больше ничего не осталось. Пометил его Миха навсегда. А никому другому Князь этого больше позволить не мог.