Иногда

У Дилюка мозоли на ладонях с малых лет. Никто не возьмёт в рыцари сына простого торговца. Дилюк знал, что должен тренироваться много и упорно, если хочет достичь желаемого. Дилюк хотел этого всем сердцем, хотел и по тому, что когда-то это было желанием отца. Дилюку не жалко было времени на тренировки, он мог встать ранним утром, когда ещё солнце не показалось из-за горизонта, чтобы попрактиковаться со своим тогда ещё деревянным мечом. Потом, когда отец вернулся с Кэйей, бывало, они тренировались вместе. Дилюку нравилось это время. Нравилось, когда он побеждал его. Нравилось даже, когда — проигрывал. Тогда неизменно хмурился, подскакивая: «Ещё раз!» — Кэйя так и не стал ему братом, Кэйя стал для него кем-то большим. Другом, товарищем, что поддержит даже самую сумасбродную идею, продолжением себя самого. Их воспитывал и растил один человек, но сейчас Дилюка всего передёргивает, когда Кэйя говорит это насмешливое «брат», если и брат, то только — заклятый. Дилюк не дурак и не может отрицать: не было на свете человека, который знал бы его лучше. Их связь — была — крепче любой другой. Их связь осталась колким под грудью. Дилюк говорит, что жизнь Кэйи его теперь не касается, ему глубоко плевать, как он живёт и чем занимается — всё это не имеет значения, пока не мешает ему лично, не вредит жителям Мондштадта. Дилюк знает: их дороги разошлись настолько далеко, в разные стороны друг от друга, что, возможно, когда-нибудь они станут врагами, когда-нибудь придётся скрестить мечи — снова. Иногда Дилюк думает, что отчаянно не хочет этого и, видя беспечность Кэйи, спокойствие в городе — в глубине души рад этому. Возможно, это оттягивание неизбежного, но сколь бы рационален он ни был, с этой слабостью ничего поделать не может. Дилюк держит меч в руках с самых малых лет и прекрасно понимает смысл фразы, что оружие может стать твоим продолжением: вес, запах стали, ощущение рукояти под ладонью — Дилюк знает о своём оружии всё до мельчайших деталей. Знает он и то, что ничего нет честнее. За все года, что они с Кэйей жили вместе, смеялись вместе, делили взбалмошные идеи на двоих — только единожды тот был честен с ним. В тот злополучный момент, когда погиб отец. В тот злополучный момент, когда вся жизнь Дилюка рухнула и всю веру его растоптали. В тот момент, когда предательство последовало и от самого близкого и дорогого сердцу человека. В тот момент — Дилюк на самом деле хотел убить его. В тот момент — Кэйя не улыбался. В тот момент, в звоне стали и ранах, оставленных друг другу — правды было столько, сколько не было никогда до этого и не было после. Какая ирония, думал Дилюк, что именно в этот момент Кэйя получил Глаз Бога. Что отстаивал он, во что так отчаянно верил и к чему стремился, что именно тогда это случилось? В этом — твоя правда? Так что же значило всё то? Хоть что-нибудь — значило? Иногда Дилюк признаётся себе: тогда — он просто сбежал. Дилюк не жалеет об этом решении, те четыре года дали ему многое, те четыре года — изменили его. Будь у него шанс всё переиграть, он оставил бы всё, как есть, принял бы такое же решение. Дилюк сбежал, потому что не мог принять. Сбежал, потому что не мог простить. Сбежал, потому что знал — ему невыносимо видеть Кэйю и знать. Он бы сорвался — снова. Иронично, думает Дилюк, потому что несмотря на всю ненависть и обиду, на всё непринятие — иногда ему не хватало его. Например, когда ночевал под открытым небом. Раньше, когда они были детьми, Дилюку нравилось оно — звёзды, как россыпь веснушек в темноте, плечо Кэйи он чувствовал своим плечом, треск огня и больше никого. Тогда он грезил приключениями, тогда думал, что вместе они будут всегда и разделят эти приключения так же — на двоих. Но, в конце концов, этого уже не будет никогда. И ночи проводил Дилюк в компании собственных мыслей, собранной информации и необходимости быть начеку: нельзя было позволить себе расслабляться, как позволить погрузиться в глубокий сон тоже — нельзя. Те четыре года — переломное, перевернувшее всё с ног на голову. Те четыре года — необходимость взрослеть, учиться осторожности и собранности. Те четыре года — высечены на коже, сжатые льдом эмоции. Это — первый раз, когда Дилюк убивает. Первый раз, когда меч его пронзает насквозь, а по пальцам стекает кровь. Первый раз, когда пламя заглатывает не монстра, угрожающего спокойствию городу — такого же живого человека. Первый раз, когда Дилюк едва не прощается с жизнью сам. Потом, позже — это становится привычным. Потом — этому не придаёт уже значения, не заостряет на этом внимание. Потом Дилюк привыкает. Дилюк вымащивает себе дорогу костями и кровью, чужой и собственной, собирая информацию по крупицам, выстраивая линиями закономерность и не жалея собственного тела в достижении цели. Цель — это то, что помогает ему двигаться дальше, не позволяет погрузиться в себя и утонуть в мрачном, тяжёлом, кажется что неподъёмном. Это его проклятие и его спасение. Его отсрочка, дающая возможность выстроить себя заново, с разрушенного фундамента. Иногда Дилюк думает, что всё ещё слаб. Думает, что боится сделать навстречу шаг. Иногда думает: чем он лучше? Разве сам он — не предал, отказавшись от него, когда клялись защищать друг друга? Он выбрал самый простой путь и самый очевидный — оборвать все связи. У него были на то основания, за них он и держится, оправдывая себя сам. И есть ли хоть кто-то, кроме него самого, кто попрекнёт его за это? Дилюк слаб. Потому что если поверит снова, но окажется прав в том, что Кэйе Альбериху нельзя доверять — он не уверен, что сможет снова меч поднять, не уверен, что сможет снова выпрямить спину, не уверен, что сможет сделать ещё хоть один шаг. Иногда Дилюк смотрит на Кэйю, напившегося до бессознательного, и почти завидует. Дилюк не пьёт не столько потому, что не любит вкус алкоголя, сколько потому, что это значит добровольно отпустить контроль из собственных рук. Дилюк не может позволить разуму быть затуманенным, не может позволить с языка сорваться лишним словам, не может разрешить себе такой воли: разум всегда должен быть чист, Дилюк всегда должен трезво мыслить и видеть всё, что происходит вокруг, уметь это оценить без лишних примесей. Иногда, Кэйя засыпает прямо так, на столе, в таверне. Тогда Дилюк не трогает его. И не позволяет никому трогать. В какой-то момент вокруг не остаётся никого, в какой-то момент стоило бы выпроводить его вон — Дилюк забирает пустую бутылку со стола, убирает лишнюю посуду. Накидывает тому на плечи покрывало, стараясь не потревожить чуткий сон. Замирает на несколько секунд рядом. В такие моменты кажется, что ничего не изменилось, как раньше. Такие моменты возвращают неизменно в прошлое. Иногда, Дилюку хочется протянуть руку и убрать длинные пряди с чужого лица, рассмотреть его, спокойное в такие моменты, внимательнее. Никогда этого он не делает. Но остаётся в таверне до раннего утра. Позже — требует от рыцаря, первого, кого вылавливает в городе, забрать этого пьяницу.