Загадай

Чей-то недвижимый, точно на стыке с безжизненностью, силуэт уже много часов и дней просто был здесь. Он не мог оставаться, когда сквозь туман в голове продолжал быть ведущим хирургом, но, лишь едва смены кончались, он снова смотрел в одну точку, стоял в одной точке, не зная, какой в этом смысл, где он будет — и как будет жить, если только она не… Он выдохнул — неразличимо, беззвучно, но плечи склонились под тяжестью в мыслях и сердце. Никто не мог видеть его по ночам, а друзья и коллеги никак не тревожили; он подходил к самому стеклу и прижимался лбом, так было легче, так было хоть чуточку ближе. Марина, измученная, то провалилась в нездоровый сон, то, когда находила в себе силы, не узнавая, звала его стеклянным взглядом. Он только хотел пережить это сам, он бы взял на себя стократ больше за то, чтобы освободить и вернуть её, чтобы она никогда не боялась, не плакала, не задыхалась от боли и не умирала. Он знал, что сейчас, в этот самый миг, осуществлялся его главный страх и кошмар; он так часто был на волосок от своей смерти, он был к ней готов, но он никогда в полной мере не чувствовал, как погибала душа. Нет, однажды он думал, что это случилось; однажды он потерял свою любимую женщину в этих же стенах, но раны давно заросли, и он полюбил снова — в тысячу раз больше. Вот он был его предел, его последняя линия, после которой не будет уже ничего, никогда, если завтра, сегодня, в любую секунду она не проснётся. Тогда будут дети, останутся люди, тогда не прервётся течение жизни, но только его с нею больше не будет. Тогда его больше не будет. — Ну как она? — знакомый голос позвал его, выдернул из беспросветного мрака отчаяния. Брагин вмиг отгадал собеседницу: его бессменную, единственную начальницу, его коллегу, его друга. Ту, за кого он боролся, вытаскивал из темноты на свет, ту, с кем прощался, храня в себе твёрдость её веры, ту, кого явственно или незримо поддерживал, с кем веселился, грустил и сейчас разделял заползающий внутрь жуткий холод. — Стабильно тяжело, — ответил не громче шёпота. — Как вы? — второй вопрос нёс в себе недосказанность — просьбу о честности, но давал шанс уклониться, уйти, спрятаться ото всех. Она стала с ним плечом к плечу; Брагин только зажмурился, но было чуточку проще — вот так. Он провёл по её руке отголоском прежней ласки — как год с небольшим назад, когда неощутимо касался её лица, вводя лекарство. — А как я? Стабильно с ней. Я живой, если она жива, — он вновь признался как есть. Он прекрасно знал, что Ирине Алексеевне не составит никакого труда угадать продолжение, другое «если». — Нет, я загадала, что она всё выдержит. Я загадала, что всё будет хорошо, так что просто поверь мне, пожалуйста, — в голосе его любимой начальницы зазвенела та самая сталь, та решимость, не предполагающая возражений, которую она вновь обрела. Брагин так ясно помнил её страх, её слабость, сотни порой беспричинных сомнений — и вот они с ним поменялись местами, он сбился со счёта, в который раз, но ведь её убеждённость могла быть одной на двоих. — Загадала? — его губ коснулась тень слабой улыбки. — Найдётся вторая монетка? Куда-то исчезли формальности — когда один из них стоял на грани, они вмиг утрачивали всякий смысл. — Если только в моём кабинете, — она усмехнулась их общему воспоминанию: той темноте и той искренности, когда, как и теперь, тоже рухнули все ещё существующие барьеры. — Зайдёшь… те? — она снова сбилась, смутилась, сама отвернулась, и всё это в одну секунду, и он рассмеялся в каком-то приливе тепла к этой женщине, как и он, вконец запутавшейся в обращениях. — Всенепременно, — он поймал её ладонь, безмолвно благодаря за всё. — Мы ведь найдём её вместе? Ту самую? — Найдём, — она мягко забрала руку, провела по его плечу, не отводя взгляда. — Я пойду. Но я здесь. В этом будто бы крылось большее, нежели лишь сообщение, что сейчас, в эту ночь, она в Склифе, что было и так очевидно, поскольку она пришла. — Ирин Алексеевна, — он окликнул, едва она собралась уходить. Просто вспомнил тот вечер и тот её вид, тот ответ на вопрос, что случилось, тот след от удара под глазом, к несчастью, не ставший последним. Но это ушло, навсегда ушло, с другим куда больше достойным её человеком она была несравнимо другой. — Счастлива? Она на миг запрокинула голову вверх, словно глядя куда-то, ища там ответ, и кивнула, услышав вопрос между строк. — Если честно, как никогда раньше, — осталась ещё на мгновение, сквозь окно вглядываясь внутрь палаты. — Вы справитесь, Брагин, я это тебе гарантирую. Она сейчас говорила о том, что сама знала, пережила как никто: может быть, её жизнь не была под угрозой, но это не имело никакого значения, он так отчётливо видел, откуда ей довелось выбираться. Она говорила о том, что, как в случае с нею самой, сейчас должен найтись человек с этой безоговорочной верой, которая станет сильнее всего остального. Марина не двигалась, всё ещё бледная, тень себя прежней, но все показатели были в пределах нормальных. Она боролась, боролась каждую секунду, в сознании или бреду, и он сам успокаивался, наблюдая за тихим дыханием, хоть сердце всякий раз и замирало, когда, спутывая рассудок, в голову лезли пугающие иллюзии. — Я очень тебя люблю, — сказал он, прерывая беззвучие, спустя минуту. Вот всё, что имело значение; он знал, что лишь его пустят внутрь, а уж этого-то он добьётся, — он сделает всё, но прогонит её страх и даст ей опору, он просто опустится рядом, уснёт, слушая её сердце. И будто в ответ она чуть шевельнулась; очнулась — и вдруг обернулась, нашла его там, за стеклом. Взгляд едва не впервые за несколько последних дней был осознанным, ясным и чистым, как небо. Он так любил её глаза… Он бессилен был не улыбнуться ей — он улыбнулся, гадая, насколько ей плохо, и просто надеясь смотреть и смотреть на неё до рассвета. Он загадал, что она вот сейчас как-то даст ему знать… Её губы чуть дрогнули — лишь уголки слабо приподнялись. Он не смел просить большего, и он был счастлив, он, чёрт возьми, был счастлив снова вдохнуть. Он был с нею, пока был живым. Он был — каждую эту секунду. Он загадал. Она не отводила глаз. Сбудется.