Что меч, что перо — сражаются за одно

Безучастно рассматривал окна, стены, всё содержимое какого-то дома, внутри которого стоял. Какая разница, где он, если по венам словно течёт расплавленное счастье? Стоял внутри. Стоял. Стоял. Позже двинулся вперёд, навстречу яркому солнечному свету и весёлой музыке (где музыка, там ещё больше счастья!). Яблоки. Какой-то голос. Самое голубое небо, которое он когда-либо видел. Всё запредельно хорошо — если не считать того, что глаза слезятся и постоянно тянет чихнуть во всю мощь лёгких. Вроде бы, где-то далеко-далеко в сознании шевельнулась мысль, состоящая из одного слова. «Аллергия». Взгляд на руки. Или на лапы. Или на протезы. Какая, в общем, разница? Конечности покрыты красивой белой шерстью (и её вид радовал, он любил зверушек), но она, кажется, заставляла нос чесаться. Если нос чешется, то какое же это счастье? Раз — и что-то случилось. Расслабленный взгляд. Шерсть пропала, вместо неё перья. Перья — это хорошо, от них не чешется. И блаженство вернулось. И он пошёл за яблоками, за голосом, по застывшим, как стеклянные фигурки, волнам. А когда залез высоко-высоко, вокруг закружились разноцветные пятна, похожие на цветик-семицветик.

***

— П-3, сынок, ты жив? А? Нечаев оторопело огляделся, ничего не понимая. Сознание, что ли, потерял? Голова болит так сильно, как будто пробили череп — но он определённо жив, о чём доложил Дмитрию Сергеевичу. Еле встал. Больно-то как, блин. Пока болтливый Штокхаузен снова о чём-то там болтал (удавалось понять слова только спустя пару секунд после того, как они были произнесены), растерянно осматривал поле боя. Кровь, тела погибших. Какой кошмар... Он солдат, и солдаты должны переносить вид смерти — но тяжело оставаться непоколебимым, видя мёртвое тело председателя Совета Министров СССР (почему он умер) и его солдат. Когда всё успело произойти? Вон, и какая-та птичка всё ещё скачет по окну, как и как мгновение (или пару минут, или час, никак не понять) назад, и лампы гудят над головой — всё как будто такое же. Если не считать зверски убитых членов комиссии. Нечаев не первый день в боях. И мог отличить ранения, нанесённые для прерывания жизни, от мясорубки, которая тут царила, пока он был в отключке. Как вообще поверить в то, что роботы пощадили только его и всего лишь долбанули по затылку, а всех остальных порезали, как бумагу на серпантин? Как, когда, почему — вопросов много, как летящих в него ножей, а ответов так просто не получить. И Нечаев нехотя двинулся в лифт. Странности странностями, а работать надо. Может, хоть ХРАЗ подскажет, что здесь приключилось.