***
Вей Ин хочет целоваться. Это
не нормальное для него состояние — обычно дальше кокетливых речей вся его активность не заходит. Флиртует он, как дышит, и получает морального удовольствия больше, чем некоторые — физического, от секса.
И все-таки целоваться хочется. По всякому. Нежно, едва касаясь, немножко щекотно, едва ощутимо, непонятно. Мокро, с облизываниями, посасываниями и вот этим всем нетерпеливым, что кошмарно смотрится со стороны. Грубо и глубоко, будто собираясь сожрать друг дружку, выпить душу, притискиваясь ребрами к ребрам.
Лань Чжань — бесконечный хорни двигатель их пары — смотрит на него неотрывно. Вей Ин, облизывающий губы, не зная, как подступиться, тупит взгляд. Сейчас он на малую толику понимает, как тяжело его парню не пытаться оформить им прописку в кровати на месяц безвылазно. Сейчас он и сам бы с радостью там прописался вовсе не для сна.
Лань Чжань смотрит — а потом достает чай, мужественно проходя через этапы чайной церемонии «по-быстрому», как это называет его улыбчивый брат. Чтобы сдержаться.
Вей Ину странно.
Хотеть чего-то серьезнее, чем за руки взяться, для Усяня — что-то за гранью. Да и за руки держаться — тоже грань. Раньше он вообще об этом не думал, но с Лань Чжанем — начал. Прикосновения ничего не значили — до Лань Чжаня. После он понял, сколькое в них скрыто. Хвататься за всех подряд расхотелось.
Вопреки тому, каким открытым он казался, каким доступным себя изображал — по жизни у него никого не было. До Лань Чжаня. Лань Чжань оказался сундуком с сюрпризом — в противовес словно нараспашку открытому Вей Ину, он был закрыт, затянут в строгое до самого горла, каждой пуговицей. А внутри — жидкая лава. И эта лава хотела его.
Вей Ин не понял, как они начали встречаться. Помнил только, как было плохо — очередное весеннее обострение, иначе и не скажешь. На улице, правда, дело шло к середине лета. Он едва помнил себя, раскрылся, чуть ли не наизнанку вывернулся, выставил собственное сердце на обозрение — и плакал. Драматичный и жалкий, скулил в Лань Чжаня, что никто его не любит. Что он не умеет целоваться. Что никогда ни с кем не встречался даже, вот такой вот, ирония, открытый из себя весь.
— Можешь встречаться со мной, — сказал Лань Чжань. Вей Ин ошеломленно хлопал глазами, ощущая, как отвисает челюсть. — Я правда тоже не целовался никогда, — стеснительно добавил Лань Чжань, и бросил на него этот свой взгляд из-под ресниц, про который Вей Ин раньше думал, что это раздражение.
Оказалось, нежность. Они целовались, сидя на качающейся скамейке в парке, Вей Ин едва мог дышать распухшим носом, ощущал себя ужасным и каким-то онемелым в эту секунду… И с завистью думал, что Лань Чжань врет. За первым неловким — от непривычки друг к другу — поцелуем, последовал второй, потом третий. Вей Ин хватал ртом воздух. Лань Чжань целовал так, будто уже держит его рукой за член. Стоял тот очень убедительно.
Больше Вей Ин жаловаться не смел. У него было все — кроме нормальной головы, без тараканов. Тараканов вывести не удалось даже Лань Чжаню.
Вей Ин упорно не имел адекватного либидо, потребности в сексуальной близости, да и близость одобрял вообще не всякую и как-то странно. Они с Лань Чжанем были парой, но удовлетворять себя Вей Ин не любил. Скорее позволял это сделать — потому что Лань Чжань получал удовольствие от процесса, а Вей Ину, вроде, было и без разницы.
Они любили друг друга. Это был вообще не аргумент, когда вопрос доходил до мнения старших об обосновании их совместного будущего, но они давно уже вертели мнение старших. Чем беседовать о гарантиях чего-либо — не в их стране, не с их законами — следовало бы на опережение спросить рецепт тех тушеных овощей, которые так понравились Лань Чжаню в прошлый раз, когда к ним приехал его идеальный дядя, способный довести самооценку до нижнего предела простым взглядом.
— Ты ведь даже в больничную палату к нему попасть не сумеешь, — ругалась тетя Юй наедине, а сама курила так, будто только что пробежала два квартала от особенно дотошного маньяка и теперь думала, как бы к сигаретке уцепить ещё и бутылочку со специальной коньячной полки.
— И не надо, чтобы мне было нужно, — он улыбается с клыками, получается — оскал. Вей Ина эта забота разом трогала и раздражала. Вот и чего она каркает-то?!
И все-таки, они друг друга любили. Поэтому Лань Чжань никогда не настаивал на сексе, едва они поняли, что Вей Ин немножко асексуален, и выбирая между кувырканием в постели и сном, выберет второе.
Поэтому Вей Ин был не против иногда подолгу и в удовольствие потрогать Лань Чжаня, попробовать его на вкус, увлечься, зайти дальше. Но только если увлекался. Без желания получалась анекдотическая ситуация: про секс, в процессе которого думаешь, что с потолком надо что-то делать.
Трогать Вей Ину нравилось. Нравилось пускать мурашки по белой коже, нравилось трогать подбритые волосы под основной длиной, короткие и колкие. Нравилось вести губами, облизывать, посасывать забавно алеющие от смущения ушки. Нравилось жаться, притираясь, дразнить даже, когда ощущал чужую дрожь и как член ложится между ягодиц. Вей Ину все это нравилось, морально, не физически, и он ерзал задницей, нарываясь. И знал, что Лань Чжань до конца не пойдет, едва поймёт, что не следует, едва Вей Ин начнет выкручиваться из рук.
Хотелось целоваться.
Очень, очень сильно хотелось. Вей Ин покусал и облизал будто зудящие губы, поерзал, неуверенный, что с эти делать и как быть. Окликнул негромко и будто бы стеснительно:
— Гэгэ! У меня проблема! — Лань Чжань выпрямляет спину, хотя сидел прямо в принципе. Взглядом прикипает к нему, отказываясь моргать — давление, оказываемое не нарочно.
Вей Ин этак непричастно наматывает прядь волос на палец, немножко нервничая и сдерживая ломкий смех. Ужасно, как хорошо он знает и понимает Лань Чжаня. Даже когда тот просто пристально смотрит, поднимая волоски на руках дыбом.
— Вей Ин?
— Ах, этот А-Ин такой неопытный, гэгэ. А-Ин хочет научиться целоваться, но не знает, с чего начать, — трещит Усянь сорокой, разве что ресничками не машет, а сам себе напоминает Не Хуайсана — ничего не знаю, не знаю, гэгэ — и лишь прикушенные губы дают понять, откуда ветер дует.
Глаза Лань Чжаня неуловимо блестят. У него с ощущением ветра все отлично. Он сообразительный. Иногда он раньше Вей Ина понимает, что происходит и что делать.
Вот и сейчас он приближается — невозмутимо, не желая напугать, вернее — спугнуть. Как настоящий хищник, он ведет свою охоту по какому-то плану, и это процесс до конца их жизней. А сейчас он садится рядом, тянет Вей Ина к себе на колени, усаживает — лицом к лицу, гладит голые бедра, с которых вверх задрались короткие шорты. Удовлетворенно дышит, прикрывая посветлевшие глаза пушистыми ресницами. Бедра ласкаются нежно, щекотно, настойчиво и приятно.
Вей Ин приподнимает брови — где поцелуи, Лань Чжань? — и облизывает сухие губы. Жест, за который он проклинает себя каждую зиму и благодарит одновременно — в кармане Лань Чжаня живет их общая гигиеничка с запахом яблочка.
Чмок.
Он вздрагивает, взвивается в руках, и только ладони на заднице удерживают его на месте, не дав задорно навернуться головой вниз. Пропущенный поцелуй куда-то под ухо щекотными мурашками бежит по плечу, скатывается на грудь, заставляя напрячься соски. Покрасневший Вей Усянь торопливо зажимает это ухо, прячет к плечу, смотрит повлажневшими глазами — и получает поцелуй в обнажившуюся шею.
Чмок. Чмок-чмок-чмок. Маленькие чувственные прострелы бьют по лицу, будто нет вжатой в плечи головы, будто Вей Ин не пищит, уподобляясь крохотной птичке. Он жмурится, скукоживает лицо, словно съел лимон. Получает паузу, и первое, что видит, открыв глаза — нежное-нежное лицо своего мужчины.
— Вей Ин так хорошо справляется, — говорит Лань Чжань, а Усяню заорать хочется, вырваться и убежать. Вот эта вот вся похвала ужас с ним что делает, во что превращает. Он не привык, он не знает, как реагировать, и через две-три журчащие шумом в ушах фразы — просто скулит в чужое плечо, жмется, жмурясь, цепляясь, отказываясь видеть, слышать и говорить.
Лань Чжань ему не мешает. Обнимает, укачивает даже, и Вей Усянь скрещивает лодыжки у него за спиной, сжимает его бока коленками, и затихает, ожидая, когда щеки и уши перестанут гореть углями.
— Ты хотел научиться целоваться, — мягко напоминает Лань Чжань через десяток минут, проведенных в тишине, молчании и неподвижности.
— Это было до того, как ты захотел убить меня своими словечками, — Усянь невнятно бубнит в ответ, отказываясь что-то менять в их положении. Но получает только еще один чмок в щеку, и сжимает в пальцах ткань одежды с чужой спины.
— Теперь я хочу не только целоваться, но и мучить тебя нежностью, — безмятежно откликается Ванцзи, и Вей Ин ловит в этом острое сходство с Лань Сиченем. — Раздеть и мучить. Часа четыре. С перерывом на еду и объятия.
— Я не смогу ответить тебе взаимностью с этой услугой, — немного отчаянно вздрагивает Усянь, но Лань Чжань шепчет «ш-ш-ш… тише, любовь моя», и Вей Ин затихает снова, ощущая тревожный дискомфорт в животе.
— Я люблю тебя вне зависимости от того, оказываешь ли ты мне честь сделать со мной что-то в постели, или нет. Я просто люблю тебя. Твои разбросанные вещи, твои резинки на зеркале в ванной, и переживаю, когда после душа твоих волос остается так много, что забивается слив. Я люблю то, как ты собираешь все свои чашки в посудомоечную машину, будто они сами сбежали из шкафчика. У нас пять видов перцев на столе, мы носим джинсы потому что тебе нравятся мои ноги, а я люблю… твои бедра, — Вей Ин издает сдавленный смешок ещё на чашках, к «бедрам» он уже безостановочно хихикает. Лань Чжаню стоит усилий продолжить речь, а не накинуться на него с поцелуями, но уши у него все же краснеют, и он знает, что Вей Ин знает об этом, и стоически возвращается к мысли.
— Я люблю обниматься с тобой по вечерам и то, как ты смотришь сериалы. Сами сериалы не люблю, но ты засыпаешь на моих документадках сразу после названия, и я люблю то, как ты лежишь на мне и посапываешь в самое ухо. Я люблю просыпаться и понимать, что ты опять выбросил свое одеяло и залез под моё, и что скоро выкинешь с кровати и его. Я люблю то, что ты бросил пить энергетики вместо любой другой еды, терпишь мои периоды неистовой гиперэкологичности, комментируешь каждое мое возвращение из зала с таким вниманием, будто я за один заход нарастил мускулы как у терминатора, но я просто прихожу с йоги, — в ответ раздается что-то вроде «вот черт», но Ванцзи даже внимания не обращает. — Я люблю держать тебя за руку и это ничуть не хуже, чем держать тебя за член, или когда тебя охватывает желание взять в рот мой член… Это просто здорово. С тобой все здорово. С тобой будет здорово, даже если ты вообще не будешь хотеть видеть меня без трусов, просто в ванне я стану задерживаться минут на двадцать-тридцать… Что с учетом привычного количества заходов в постель, разом откроет мне необъятные горизонты для сна и бесчисленные вариации сексуальных фантазий для душа…
Вей Ин думает, что это самая длинная речь, которую он слышал от Лань Чжаня за все время. Это, наверное, месячный лимит разговоров. Правда, под конец Ванцзи уже начинает отходить от сути дела в пользу бытовой философии, но Вей Ин готов поставить твердое десять за его тщательный подход к делу.
Однако выдержать продолжительный поток интимно-личной болтовни он просто не в силах, и раньше, чем Лань Чжань теряет мысль окончательно, Вей Усянь поднимает голову, зажимает чужое лицо и ловко соединяет чужие губы со своими, привычно старательно погружаясь в процесс. Это не мешает частичке внутри него кричать что-то вроде:
небеса свыше, кто посмел подсунуть прекрасное лицо небожителя простому смертному? Эта красота ранит взгляд!
Однако, они с Лань Чжанем целуются, пока не припухают губы, пока они не устают, пока не начинают болеть, и трутся друг о друга прямо через одежду, потом без неё, мокрые, липкие и потные, но это так горячо и хорошо, так приятно, что Вей Ин отрывается только ради особенно звонких всхлипов и жалобной мольбы, молитвы, которой является чужое имя.
Наверняка их возненавидят все соседи, но даже оказавшись на подушке с раздвинутыми ногами и пальцами в заднице, Вей Ин совсем не вспоминает, что можно не хотеть.
Все можно, но сегодня и сейчас ему именно что хочется. Хочется стонать, кричать, умолять, плакать, толкаться в кулак, в рот, взвизгить от укусов бедер. Хочется держаться за волосы, натягивать ртом на член, дергаться без сил и желания после разрядки. Хочется лежать котенком, подобравшим лапки, пока сзади нежно трутся, таранят, дразнят, и мяукать жалко-жалко, зная, что это возбуждает.
Все этого хочется. Все это нравится. Все это заканчивается удовольствием для них обоих, и капелькой раскаяния для Вей Ина, когда поясница дает понять, что на йогу им нужно ходить тоже вместе.
Но все это потом, а пока что Вей Ин просто стонет, радуется и любит, и в его задорном «Лань Чжань!» нежности никак не меньше, чем в ответном «я здесь, Вей Ин» — влюбленной улыбки.
