Слуга
7 апреля 2024 г., 20:04
«Как и подобает благородному клинку, я обязан исправно служить своему господину и защищать его ценой собственной жизни…»
— К-ха… Он чувствовал, как мучительно долгое мгновение, на деле оказавшееся долей секунды, очень медленно и едко скользило по его телу, растекаясь, словно пятно вязкой крови, запах которой даже сквозь боль и затуманенный ужасом взгляд ощущался слишком отчётливо… — Господин… Он слышал хриплый голос, раздающийся наперекор оглушающему чувству страха — неподдельному и непроизвольному, пришедшему будто в бессознании — он никогда не допускал даже мысли, что чья-либо смерть может так сильно поразить его. Он с раннего детства наблюдал за казнями и убийствами, происходящими повсеместно и являвшимися чем-то вполне обычным в ходе бесконечных клановых войн, в которых он обязан был существовать. Он самолично совершал подобное почти постоянно — лишая жизни неугодных и тех, кто не заслуживал этого права. Он полагал, что имеет достаточно власти, чтобы принимать такие решения. — Уходите… господин… Однако сейчас, находясь перед лицом смерти и наблюдая за тем, как она пробирается в полуживое, пронзённое острым клинком тело, он ощущает, как его наполняет чувство непомерной горечи, дающей в сознании маленькую трещину, готовую вот-вот разразиться огромной расщелиной и так же, как и клинок секундами ранее, просто…сломаться. Он наблюдал, как катана, удерживаемая в умелых руках самурая, в одно омытое кровью и звоном стали мгновение безжалостно трескается. Он видел, как надламывается металл об удар чужого клинка — яростно рассекающего всё подряд: воздух, сталь и… плоть.
«Пускай в ваших руках, господин, я всего лишь инструмент…»
Он наблюдал, как по телу, согнувшемуся от проникновения острого клинка, медленно растекается чёрное тягучее пятно, очерчивая глубокое ранение, вероятно… несовместимое с жизнью.«Я счастлив знать, что наша связь, господин…»
Это было словно застывшей на полотне картиной, изображающей собой безумие и ярость алых красок, растекающихся по белому снегу. Такому же серебристо-холодному, как россыпь длинных волос, движение которых сопровождало неминуемое падение…«…наша связь — она крепче стали любого клинка…»
Он наблюдал за тем, как человек, когда-то ставший его самой большой слабостью, его откровением и страхом — боязнью быть сломленным и сокрушённым… — Кадзуха… …теперь мёртвым телом спадал перед ним на колени, оставаясь неуклонно верным даже в преддверии собственной смерти.Настоящее время
— Господин…? Услышав чей-то хорошо знакомый голос, Куникудзуши вздрагивает и, раскрыв глаза, резко поднимает голову, оказываясь посреди своего же кабинета в окружении слегка встревоженной прислуги… — Господин Райдэн, с вами всё в порядке…? Он на мгновение прикрывает глаза вновь, дабы развеять остатки сонливости, и только после минутной паузы обращает внимание на человека, сидящего рядом. Это был Ямадзаки — личный советник господина и самурай, занимающий должность начальника охраны. Он в окружении своих товарищей и нескольких слуг сидел подле длинного рабочего стола, заваленного различными бумагами… Стараясь не обращать внимание на беспокойство, отображающееся в лицах своих подчинённых, Скарамучча опускает взгляд к столу, на котором творился страшнейший беспорядок из-за чернил, стекающих с кисти для каллиграфии, которую молодой господин, как оказалось, удерживал в своих руках. Он с некоторым сомнением оглядывает собственные ладони, не веря в то, что в процессе письма он смог… заснуть? Что именно с ним произошло? Он на некоторое время выпал из реальности или случилось что-то ещё? И как долго он игнорировал своих подчинённых, если теперь они даже не скрывают своего волнения и вот так, без тени страха, смотрят на него? — Господин…? — Всё нормально, — не давая Ямадзаки договорить, Скарамучча смеряет советника холодным неподвижным взглядом, в ответ наблюдая такое же пустое, абсолютно ничего не выражающее лицо. — Простите за дерзость, — спустя мгновение произносит Ямадзаки, опуская свой слегка хмурый взгляд к рукам господина, — вы выглядите уставшим. Может, вам стоит сегодня отдохнуть? Уставшим? — Я сделаю вид, что не слышал этого, — сохраняя маску безразличия на своём лице, молодой господин откладывает испорченную кисть в тушечницу, а затем молча, не обращая внимания на повисшее напряжение в кабинете и взгляды своих поданных, отсаживается чуть в сторону, в безмолвной просьбе дожидаясь, пока один из слуг приберётся на столе и заменит испорченные листы бумаги. В ожидании порядка на своём рабочем столе Скарамучча старался не подавать вида и сохранять лицо, демонстративно отрицая настигшую ранее минутную слабость, природу которой он совершенно не мог понять… Возможно, Ямадзаки был прав, и Куникудзуши действительно выглядел уставшим. Он мог сколько угодно создавать иллюзию порядка с ним происходящего, гордо отвергая всякую обеспокоенность со стороны своих подчинённых — однако он не мог отрицать того очевидно странного, творящегося с ним последние три недели. Помимо постоянной усталости и рассеянности, он начал слишком часто становиться заложником приступов тревожности, которая не давала ему покоя ни днём ни ночью… — Господин…? Вновь услышав голос своего помощника, Скарамучча отвлекается от размышлений и обращает взгляд к столу, на котором теперь царили чистота и порядок. И, не теряя больше ни секунды времени, господин возвращается к письму, пытаясь вспомнить о разговоре, который был начат до того, как он потерял сознание… — Ямадзаки, о чём мы говорили? — плавным движением руки Куникудзуши берёт кисть и задерживает её кончик над тушью в ожидании ответа от своего помощника, не обращая на него даже мимолётного взгляда. — О Каэдэхаре, господин. Скарамучча едва заметно вздрагивает, чуть замирая от услышанного ответа. Он готов был вернуться к любой теме разговора и решению проблем, кроме озвученной: будь то договор на обеспечение рудников и поставку материалов или приглашение на очередное событие, устраиваемое сёгунатом, на которое стоило дать немедленный ответ. Каждый день Куникудзуши занимался подобной бумажной волокитой, это была неотъемлемая часть его жизни — обязательства главы клана перед собой и своими подчинёнными, однако… — А что с ним? — сдержанно, почти в безразличии уточняет молодой господин, так и не поднимая взгляда к своему помощнику. — Вы хотели отправить его на границу, господин, — следует немедленный ответ, — но я порекомендовал вам оставить Каэдэхару здесь в качестве рядового вашей личной охраны. Личной охраны, значит…? — Вот как, — холодно отвечает Куникудзуши, наконец обмакивая кончик кисти в чёрной туши, — и почему ты решил, что здесь он будет полезнее, чем на границе с Китаем? Или мне стоит напомнить, сколько за последние два месяца там было совершено нападений на моих людей? — Вы правы, это было бы уместным решением, учитывая непростые отношения с китайскими партнёрами, — соглашается Ямадзаки, — к тому же Каэдэхара умелый боец, и с его помощью на границе можно было бы навести порядок, однако не сочтите за дерзость, господин, но это решение весьма нецелесообразно. — Почему? — Куникудзуши чуть сильнее сжимает в пальцах рукоятку кисти, ощущая, как слегка трещит дерево под давлением его пальцев. Ему не нравилось, когда Ямадзаки оспаривал его решения, не говоря уже о самой теме разговора. — Ситуация на китайской границе не настолько критична, чтобы отправлять туда Каэдэхару. Мне кажется, он будет полезнее вам здесь в качестве личного телохранителя. Тихо, почти едва слышно хмыкнув, Куникудзуши проводит взглядом по недалеко сидящим самураям, сопровождающим Ямадзаки в качестве его помощников. Они все казались хорошо подготовленными и внушительно сильными — и большего среди своих подчинённых Куникудзуши не искал. Он никогда не обращал внимания на кого-то из самураев, не выделял никого среди своей многочисленной прислуги. И так было до тех пор, пока однажды на пороге его поместья не появился наследник клана Каэдэхара… — Ты говоришь о китайских шавках как о партнёрах, Ямадзаки? Как мило, — грубо усмехнувшись, произносит молодой господин, поднимая взгляд куда-то сквозь распахнутые двери, открывающие вид на внутренний двор. — Мне всё равно, кого ты отправишь на границу, просто сделай так, чтобы я больше не слышал об этом. — Куникудзуши касается кончиком кисти бумаги, начиная выводить аккуратным почерком слова, — это всё касаемо Каэдэхары? — Нет, господин, — к сожалению для Скарамуччи, отвечает Ямадзаки. Он уже надеялся, что ему не придётся продолжать разговор о Кадзухе, однако… — Каэдэхара несколько раз просил меня передать вам прошение, — сообщает самурай, — он просит вашей аудиенции. Следуемый за движением руки Куникудзуши кончик кисти вдруг замирает прямо над бумагой — в небольшой заминке перед ещё одним штрихом. Чуть менее уверенным и слабым. Была ли причина в том, что спустя минуту письма Скарамучча испытывал некую усталость, или в том, что озвучил Ямадзаки — неизвестно. Куникудзуши до последнего не хотел допускать даже мыслей о Кадзухе, не говоря уже о встречах с ним… С той самой ночи, которую они провели вместе, прошло больше трёх недель. И всё это время Куникудзуши избегал контакта с Каэдэхарой, не позволяя тому приближаться к себе ближе дозволенного: Скарамучча распорядился, чтобы Кадзуху перевели с ночного дежурства, дабы тот не мог больше патрулировать у его покоев по ночам; он запретил другим слугам подпускать самурая к себе, избегал всяких разговоров о нём и всего, что могло хоть как-то напоминать или касаться Каэдэхары. По мнению Куникудзуши, это было единственное верное решение, потому что он находил в их с Кадзухой маленькой тайне серьёзную проблему, известие о которой могло не просто обличить Куникудзуши как сумасбродного извращенца, но и навсегда уничтожить его репутацию. Несмотря на то, что за три недели в поместье не разошлось даже мимолётного слуха о его тайной связи с самураем, он всё равно не мог отделаться от мысли, что всё построенное им за долгие годы, то, что он взрастил в себе и вокруг себя — статус холодного, жестокого наследника клана Райдэн и главы преступного синдиката, не боящегося ни законов, ни гнева богов — всё это в одно мгновение могло порушиться. Связь с мужчиной, да ещё и со своим подчинённым, может привести к страшным последствиям, допустить которые Куникудзуши никак не мог. Ему вполне хватало проблем со своим ухудшившимся состоянием, не говоря уже о недосыпе из-за одной маленькой личной проблемы… — Каэдэхаре отказать, — словно отрезав, произносит молодой господин, отклоняя просьбу своего самурая о встрече. Он даже ни на мгновение не собирался задумываться об этом. — Хорошо, господин, — слегка поклонившись, тихо отвечает Ямадзаки. — И, Ямадзаки… — вдруг произносит господин, уводя взгляд к бумагам перед собой, словно стараясь увлечь себя мыслями о работе и обязательствах, о том, что его действительно должно волновать — в отличие от Кадзухи. — …больше не смей тратить моё время на подобные бесполезные просьбы. Заведомо отказывай Каэдэхаре во всём, что он попросит. Ямадзаки поднимает к господину слегка настороженный взгляд, которого Куникудзуши, однако, даже не замечает: — И я уже говорил тебе, что не нуждаюсь в личной охране, — договаривает молодой господин, возвращаясь к письму, — это последний раз, когда мы затрагиваем эту тему. Иначе — ты и сам знаешь правила. — Да, господин. Как вам будет угодно.________
Куникудзуши медленно выставляет ладонь перед собой, неотрывно наблюдая за плавным движением маленькой, едва различимой в темноте снежинки, вмиг растаявшей, едва только стоило ей коснуться тёплой кожи обнажённой руки. В этом году первый снег застал столицу слишком внезапно, стоило только начаться заморозкам, принёсшим оседающий на крышах туман и неспокойный холодный ветер. Молодому господину нравилась зима — она была наполнена мягким полумраком, обманчивым чувством одиночества и свежестью — тем, что привносило в его насыщенную событиями жизнь иллюзию спокойствия и уединённости. Обычно Куникудзуши не тратил время на бесполезные прогулки и подобные вещи. Ему казалось, что жизнь слишком коротка, чтобы предаваться меланхолии и размышлениям о чём-то подобном. Однако сейчас, стоя посреди одинокого двора, ему хотелось на мгновение задержаться, дабы поднять голову к заволоченному туманом небу, сквозь пелену которого прокрадывался лунный свет, окропляя двор, узкие каменные дорожки, небольшой мост, перекинутый через тихий ручей, и высаженные вдоль деревья. До того, как остановиться здесь, Куникудзуши направлялся в сторону своих покоев — туда, где находилась его спальня. По двору он перемещался без охраны, уверенный в том, что по всему периметру поместья стоят патрульные, которые в случае чего смогут предупредить его об опасности. Он был совершенно один, потому что отпустил Ямадзаки и остальных самураев часом ранее — прежде чем закончил работу. И вот теперь изнурённый и лишённый всяких мыслей молодой господин медленно направлялся в сторону своих покоев. Он неспешным тихим шагом продолжал ступать по каменной дорожке, иногда слабо пошатываясь от слишком сильной усталости, стараясь не обращать внимание на порой возникающий странный шум, похожий на шуршание ветра. Однако… Спустя время что-то в ближайшем окружении начало казаться ему странным — некое движение теней, отдающихся скрипом листвы и шагами. Возможно, из-за усталости и накатывающей сонливости господину казалось рядом чьё-то присутствие, однако вокруг не было ни одной живой души — двор казался совершенно пустым и одиноким, погружённым в полумрак из-за отсутствия света… Куникудзуши прибавил шаг, чтобы скорее выйти на улицу главного двора — более открытого и просматриваемого участка, где при любом раскладе его смогут заметить патрульные. Возможно, он излишне волновался, но статус главы клана и десятки покушений на его жизнь научили его быть предельно внимательным и осторожным даже в пределах собственного поместья. Именно поэтому, когда он, пересекая часть тёмного двора, собирался направиться к главной улице, его встревожила вдруг промелькнувшая со стороны тень, которая теперь не казалась ему простым видением, потому что за её движением был слышен вполне отчётливый звук шагов. Прислушиваясь, Куникудзуши замирает на месте и рефлекторно, по выученной привычке отводит руку к поясу хаори — к месту хранения короткого клинка, который он всегда носил с собой. Скарамучча хватается за рукоять, готовый в любой момент вытянуть оружие, чтобы успеть защитить себя от движения той самой тени, снова мелькнувшей где-то впереди между деревьев… Однако же ничего подобного не происходит, и спустя несколько секунд абсолютной тишины господин чуть ослабляет хватку руки, уже готовый выпустить рукоять клинка и направиться как можно скорее вдоль дороги, однако… …до него вдруг доносится тихий шорох, а затем уверенный короткий звук шагов — почти бесшумный, плавный, словно дуновение ветра… — Господин… Куникудзуши в одно мгновение слышит очень тихий, низкий тон голоса, следом за которым он чувствует чьё-то присутствие со спины. Он был уверен, что некто, следящий за ним, находился впереди, потому что отчётливо видел его присутствие, однако он всё же успевает оглянуться и, выхватывая кайкэн из ножен… — Ха…?! …не успевает даже занести руки, чтобы приставить клинок к недоброжелателю, подкравшемуся к нему… — Господин… Перед его глазами возникает до боли знакомый образ мужчины, который прямо сейчас одним уверенным, смелым движением руки выхватывает клинок из ладони господина, словно совершенно точно предугадав его намерения сделать замах правой рукой и нанести удар. И это сквозь пелену осознания и некого испуга приводит господина в откровенное, нескрываемое замешательство, потому что прямо перед собой он видит человека, которого на протяжении долгого времени старался избегать… — Каэдэхара…?! Он встречается с самураем взглядами, всматриваясь в потемневшие алые омуты его глаз, на одно мгновение позволяя себе в них потеряться — словно из-за резко подступившего осознания: Кадзуха и в самом деле стоял перед ним прямо сейчас, вознося его клинок над головой так, чтобы господин не смог его достать. — Ты что себе позволяешь? Переживая нарастающее внутри негодование, Скарамучча задерживает удивлённый, чуть распахнутый взгляд на лице самурая, сквозь полумрак различая непривычную для него холодность. — Почему в столь поздний час вы ходите без охраны, господин? — слегка приблизившись, Кадзуха заглядывает молодому господину прямо в глаза, будто ища в них ответ на вопрос, на который Куникудзуши, слегка возмутившись, бросает колкое: — Это не твоё дело. — Даже если так… — самурай слегка опускает руку, в которой удерживал чужой клинок, — не кажется ли вам это безрассудным? — Каэдэхара переводит взгляд на кайкэн, аккуратным движением руки протягивая его обратно господину. — Любому, кто знает о вашем клинке, хранимом с правой стороны, не стоит никаких усилий, чтобы обезоружить вас. — Ты смеешь сомневаться в том, что я могу защитить себя? — выпаливая, Скарамучча в недовольстве кривит губы и выхватывает клинок из рук самурая, который, однако, не спешит убрать. — Как только тебе наглости хватает заявлять подобное? — Я не имел в виду ничего плохого, господин, — чуть качнув головой, произносит Кадзуха, — но даже в собственном доме вам стоит быть чуть более осмотрительным… — наблюдая за руками юноши, которыми тот сжимает клинок, Каэдэхара чуть ближе наклоняется к его лицу и, подняв пронзительный взгляд к сжатым губам, начинает опалять их неторопливым шёпотом: — Вам нужно быть очень осторожным, особенно среди тех, кто хорошо знает о ваших маленьких тайнах, господин. Услышав этот весьма прозрачный, недвусмысленный намёк, Скарамучча едва заметно вздрагивает, ощущая, как его собственные щёки трогает лёгкий жар — это была та самая ненавистная ему ответная реакция его тела, проявляющаяся всякий раз, когда он находился рядом с Кадзухой. К тому же, учитывая слова, что он говорит… Господин прекрасно понимал, что самурай имеет в виду под его «маленькой тайной». — Замолчи, — одёрнув голову, Скарамучча ещё сильнее сжимает в пальцах свой клинок, готовый замахнуться им в любую секунду, — и отойди от меня, — в приказном тоне требует молодой господин, стараясь не поддаваться предчувствию наваждения, непроизвольно возникающего всякий раз подле Кадзухи, — никто, кроме тебя, не стал бы следить за мной поздней ночью. Только ты, в конец обезумевший, смеешь поджидать меня подобным образом. Он переводит на своего подчинённого сердитый взгляд, изо всех сил стараясь выглядеть неприступным, непреклонным, холодным и жестоким — таким, каким он являл себя перед другими… — Простите, если напугал вас, — по велению своего господина чуть отстраниться Кадзуха делает короткий шаг назад, — и всё же…. — Хватит, — хмыкнув, отрезает Куникудзуши, — я не намерен больше тратить на тебя своё время, — заявляет он и резко отворачивается, не давая себе даже мгновения, чтобы взглянуть на Кадзуху перед уходом, — и оставь меня в покое, Каэдэхара. Не ищи со мной встреч и не пытайся заговорить. Он произносил все эти слова уверенно, ровно, ни на секунду не позволяя себе усомниться в принятом решении отречься, но что-то внутри него всё равно не давало покоя, словно маленькое зерно сожаления… — Господин… — Я сказал хватит, — холодно вторит Скарамучча, бросая слова через своё плечо. — Больше не смей приближаться ко мне, Кадзуха. Куникудзуши хотел напомнить ему, что его ждёт в случае неповиновения — наказание или даже больше того. Однако что-то не позволяло ему озвучить в отношении Кадзухи эти предупреждения. — Господин, подождите, прошу вас… Он не стал больше дожидаться ответа самурая и, наконец убрав клинок за пояс, поспешил уйти. Он, кажется, слышал его голос, но сквозь тяжесть мыслей и хлынувших эмоций он не смог разобрать и слова — настолько явно и уверенно Скарамучча решился отказаться от всего, что могло касаться Кадзухи. Их не связывало ничего, кроме маленькой тайны о близости, которую господин воспринимал теперь как ошибку и ничего более. Он не ведал, почему испытывает к нему столь сильное влечение, не понимал, почему теперь, после их близости, каждую ночь, проводимую в одиночестве, он не может полноценно удовлетворить себя. Почему всё это происходит с ним, почему это делает его таким слабым… И единственное, что он мог предпринять — это отречься и… Ха…?! Почувствовав внезапное секундное помутнение на фоне сильнейшей усталости, господин делает очередной неосторожный шаг в сторону и неожиданно для самого себя оступается, снова пошатываясь на месте из-за тяжести, сцепившей всё его тело… — Господин…! …он не успевает в эту короткую долю секунды даже осознать, каким образом ему удаётся осечься на выступе гладкого камня, цепляясь за него деревянным краем своей сандалии. И это движение, приводящее его тело в состояние странной судороги, сокрушает его, вынуждая рухнуть прямо на землю рядом с небольшим водоёмом, имеющим приток тихо журчащего ручья… — С вами всё в порядке, господин…? Сквозь накатывающую во всём теле глухую боль он вновь слышит голос Кадзухи, зовущий его, словно в попытке вызволить из густо нависшей над ним темноты — вмиг рассеявшейся от ощущения крепкой хватки рук у своей талии. — Не трогай меня… — сразу же сквозь зубы выцеживает Куникудзуши, вразрез собственной просьбе поддаваясь действиям самурая, который, едва поспев, осторожным движением помогает господину приподняться. Несмотря на саднящую боль в ладонях и ногах, Скарамучча пытается отмахнуться от Кадзухи, стыдясь своей показательной слабости, возникшей, вероятно, из-за ухудшающегося состояния здоровья. — Господин… — вопреки просьбам Куникудзуши, Кадзуха не позволяет ему отстраниться: он продолжает удерживать руки на его талии, бережным и очень тактичным движением пытаясь приподнять юношу, чтобы усадить на землю. Не желая полагаться на своего самурая, молодой господин старается привстать самостоятельно, однако стоит только ему опереться руками о влажную землю, как вдруг он чувствует тупую боль в лодыжке левой ноги, расходящуюся неприятным импульсом по всему телу. Скарамучча едва сдерживает болезненный вздох в надежде, что Кадзуха не заметит этого, но… — Возьмитесь за меня, — Каэдэхара настойчиво продолжает удерживать Куникудзуши в своих руках, на что тот нехотя, но всё же поддаётся: чуть повернувшись, он хватается обеими руками за плечи своего самурая, позволяя тому наконец приподнять себя и усадить на высокий каменный выступ совсем рядом с водной каймой небольшого водоёма. — Вам не больно в этом положении? — Кадзуха поднимает к лицу господина слегка настороженный взгляд, наполненный оттенком искреннего беспокойства. — Нет, — чуть сдвинув брови к переносице, сухо отвечает господин, обращая внимание на руки самурая, которыми тот расправляет часть смятой одежды… — Позвольте мне взглянуть, — просит Каэдэхара и, не дожидаясь ответа, осторожным движением приподнимает ткань чужой штанины, чтобы освободить повреждённое место на левой ноге. Для Куникудзуши остаётся загадкой, каким именно образом Кадзуха успел догадаться об ушибе, который невозможно было рассмотреть из-за одежды. — Хм… Наблюдая за тем, как самурай, освободив лодыжку от ткани носка, почти невесомым движением пальцев проводит по месту ушиба, Куникудзуши слегка напрягается — он делает это едва заметно, подстраивая реакцию собственного тела под чужие касания так, чтобы создать иллюзию, будто ему неприятно… — Если я касаюсь здесь, вам больно? — он проводит кончиками пальцев по небольшой красноте вокруг худой лодыжки, почти в ласковом движении поглаживая тонкую кожу. Молодой господин чуть вздрагивает, притворяясь, словно это ощущение — почти любовное касание чужих чуть огрубевших и шероховатых от работы рук — не будоражит его, не возводит внутри него приток тепла, напоминающего о чём-то опасном, но таком сладком и волнующем… — Больно, — тихо выдыхает он, наблюдая, как самурай аккуратно пытается снять ткань носка с его ступни, освобождая её, — не надо, не трогай, — просит Куникудзуши, чуть сжав собственные губы. — Вы упали на ровном месте, господин. Позвольте позаботиться о вас, — размеренным и спокойным тоном отвечает ему Кадзуха, который, кажется, и вовсе не ждал разрешения: он уверенно уместил повреждённую лодыжку господина на свои колени, облачённые в мягкую ткань подола хаори, а затем, потянувшись рукой в длинный рукав, вытянул маленький свёрток ткани, напоминающий бинты, часть ткани которых Кадзуха сразу же опустил в холодную, журчащую воду, смачивая их, чтобы после приложить к ушибленному месту. — Зачем ты… это делаешь? — это был единственный вопрос, который Скарамучча решился задать, пока следил за действиями Кадзухи. Они казались ему слишком осторожными и даже немного… излишними. — Будучи вашим самураем, я не могу оставить вас в беде, — не поднимая взгляда, произносит Каэдэхара, удерживая прохладную ткань у места ушиба, которое совсем слегка начало покалывать из-за ощущения ледяной воды. — Ты мог просто отвести меня до спальни, этот ушиб не настолько серьёзный… — слегка отвернувшись, молодой господин опускает взгляд куда-то вниз, словно не желая больше наблюдать за тем, как Кадзуха касается его: медленно, плавно, с проступающей в движениях нежностью… — Вы не смогли встать на ноги, господин. Мне кажется, вы недооцениваете серьёзность ситуации… — Я не перестаю поражаться, как тебе хватает наглости решать за меня, — перебивая самурая, недовольно высказывается Скарамучча, вновь касаясь Кадзухи взглядом, следя за его сильными, исполосованными поблёкшими шрамами и перевязанными руками. Он наблюдал за тем, как самурай, одной ладонью обхватив лодыжку, второй невесомым касанием пальцев поглаживал по изгибу ступни в очень ласковом, трепетном жесте, словно пытаясь таким образом унять боль и отвлечь от колкой прохлады, разливающейся из-за влажной повязки. Его движения не переставали казаться молодому господину излишне нежными, любовными — такими, какими не должны быть прикосновения самурая к своему покровителю… Куникудзуши старался всячески отгонять опасные и въедливые мысли, застилающие его и без того не очень ясный рассудок. Он чувствовал нарастающее смятение из-за всего происходящего — такого внезапно сокровенного и… приятного. — Отпусти, — вдруг произносит молодой господин, пытаясь чуть увести ногу назад в намерении отстраниться и избавиться от наваждения, которое постепенно дурманило его и без того воспалённую голову… — Прошу вас, потерпите немного, — в ответ Кадзуха лишь поднимает взгляд к Куникудзуши, чуть сильнее сжав его лодыжку в своей руке. — Ты и правда не понимаешь…? — вдруг срывается с губ молодого господина, который в то же мгновение отводит взгляд. — Только представь, насколько странным всё это может показаться со стороны. Если нас кто-нибудь увидит здесь… Если хоть кто-то прознает об их близости, о том, что между ними происходит далеко не простая связь господина и его самурая, а нечто большее, то, от чего Куникудзуши всячески старался отказываться и принял решение отречься… Это будет серьёзной проблемой, понимание которой Скарамучча ни на мгновение пытался не потерять из виду. — Вот оно что, — перебивая чужие мысли, произносит Каэдэхара, убирая руки от господина. И на секунду тому показалось, что Кадзуха и в самом деле услышал его просьбу, но… — Вам совершенно не о чем волноваться, господин… — договаривает самурай, задерживая у лица господина слегка сощуренный, мягкий, наполненный алой бархатистостью взгляд, заставляющий юношу украдкой обратить на него внимание и заметить, как он, с особой нежностью удерживая пальцы у тонкой лодыжки, приступает тщательно перебинтовывать её сухим остатком ткани. Куникудзуши начинает невольно засматриваться на Кадзуху, следя за каждым его аккуратным и бережным действием, сопровождаемым внимательным взглядом и проступившей на губах едва заметной мягкой улыбкой. Она казалась такой неподдельной и удивительной в этот самый момент, что он с каждой секундой трепетных прикосновений чужих пальцев по тонкой, слегка влажной коже начинал приобретать совершенно другой, более сакральный и глубокий смысл… — Я понимаю ваши опасения, — вдруг нарушая тишину, произносит Каэдэхара, заставляя господина отвлечься от своих мыслей, — близкая связь с мужчиной в вашем положении может обернуться серьёзными последствиями, — проговаривает он, надрывая остаток ткани, чтобы завязать её вокруг ушибленного места, которое Кадзуха оглаживает напоследок кончиком большого пальца, словно это незатейливое прикосновение имело в довершение ко всему особое значение. — И всё же… — самурай вдруг делает лёгкое, плавное движение вперёд, скользнув ладонью чуть выше ушиба, касаясь слегка согнутого колена, прикосновение к которому отзывается в теле господина короткой, секундной дрожью. Что он делает…? — Я бы хотел попросить вас, — оказываясь ещё чуть ближе, Кадзуха наклоняется к лицу юноши, в ответ смотрящего в немом недоумении наравне с проступающим смятением от действий самурая. — Позвольте мне позаботиться об этом, господин. — О чём ты говоришь…? — Куникудзуши снова чуть отворачивает голову, не решаясь взглянуть на своего подопечного, что в ответ, скользнув ладонью под ткань одежд… — То, что происходит между нами… — наклоняясь к лицу господина, тихим, но хорошо разборчивым шёпотом начинает пояснять Каэдэхара, — наша особенная связь, которую вы считаете проблемой… Куникудзуши чуть сильнее напрягается, ощущая, как прикосновение чужой руки, скользящей по его бедру, начинает ещё ярче распалять в нём то самое тягучее, нежное тепло, то чувство наваждения, от которого он так тщетно пытался отказаться, но… — Позвольте мне остаться рядом, господин, и я обещаю, что сделаю всё, чтобы сохранить нашу маленькую тайну… — горячо шепча над ушком юноши, Кадзуха касается его талии второй рукой, совсем слегка приобнимая господина, вынуждая того чуть выставить руки перед собой в слабой, совершенно не уверенной попытке отстраниться. — Я позабочусь о том, чтобы никто не узнал о нашей связи, — едва касаясь распалённой кожи губами, Кадзуха невесомо целует господина в щёку, заставляя того ещё сильнее смутиться… — А если кто-то осмелится… — самурай чуть отстраняется, чтобы коснуться рукой лица Куникудзуши и, осторожно взявшись за тонкий подбородок, повернуть его к себе, — я убью его прежде, чем он успеет сказать хотя бы слово. Скарамучча чуть раскрывает в изумлении глаза, поднимая их к лицу самурая, что в этот самый момент выглядел убеждённым и твёрдо уверенным в своих словах, ни на мгновение не кажущихся пустой угрозой. Он и в самом деле просит доверить ему их маленькую тайну? Позволить их близости существовать и дальше, отдаваясь влечению и собственным желаниям, противостоять которым было почти невозможно… — Зачем тебе это…? — задаётся вопросом господин, даже не представляя, какой ответ самурай сможет озвучить… — Наша близость особенно ценна для меня, господин… — шепча в чужие губы, признаётся Кадзуха, — и я никому не позволю узнать о ней, — он опускает слегка потемневший томный взгляд к губам господина, — потому что никто больше вас не достоин… С этими словами, внезапно сократив расстояние, Кадзуха накрывает губы Куникудзуши своими в неторопливом, медленном, но очень чувственном жесте… В долгожданном сладком поцелуе, распаляющем в груди господина то самое хорошо ему знакомое, ноющее чувство — необъятное желание физической близости. Он не ведал, почему позволяет этому случиться снова: почему поддаётся собственным потребностям, отметая всякую рациональную мысль, которой придерживался ещё минутами ранее. Почему сейчас он подставляется, с упоением начиная отвечать на тягучий, размеренный поцелуй, сквозь который ощущает тепло чужих губ и кончик влажного языка; почему чуть крепче льнёт к своему самураю, позволяя ему обнимать себя, переживая непомерное удовольствие, оказываясь над пропастью которого готов был сорваться и броситься в неё; почему он чувствует подступающий к его щекам жар, постепенно заполняющий его голову и доходящий куда-то глубже… Почему всё это снова происходит…? Всякий раз, оказываясь рядом с Кадзухой, он перестаёт контролировать себя и своё тело: оно реагирует так странно, непредсказуемо, в любой момент готовое подставить Куникудзуши, прямо как сейчас, когда сквозь жаркий поцелуй, с каждым мгновением становящийся всё более жадным и глубоким, он чувствует возникающую тяжесть внизу живота. Простой поцелуй и несколько прикосновений к его бёдрам — это всё, чего хватило молодому господину, чтобы возбудиться на фоне долго тянущегося голода, состояния, в котором он не мог сам себя удовлетворить. Он столько раз пытался, представлял самые разные, самые опасные фантазии, в которых был с Кадзухой, предаваясь наслаждению с ним — но ничего из этого больше не могло помочь ему. Попробовав однажды настоящую близость со своим самураем, он больше не мог удовлетворить себя чем-то меньшим. Это было невероятно жестоко и несправедливо. — Господин… — Кадзуха вдруг разрывает влажный поцелуй, выдыхая обращение к своему господину прямо в его приоткрытые, слегка припухшие губы, — …позвольте мне кое-что узнать, — просит он, поднося руку к лицу юноши, чтобы коснуться коротких прядок его волос, спадающих у щеки, — после нашей первой ночи… вы пытались ласкать себя? Слыша этот постыдный вопрос, Куникудзуши слегка вздрагивает и чуть сжимает губы, очевидно, не в силах признаться в чём-то настолько откровенном. И только спустя мгновение он с ужасом понимает, почему вдруг Кадзуха решился задать этот вопрос… Он опускает взгляд к своему паху, замечая стыдливую выпуклость на ткани штанов. В это мгновение ему хотелось сгореть от стыда, настолько сильно он чувствовал себя сокрушённым собственным природным инстинктом. — Не беспокойтесь, вы не единственный переживаете подобное, — вновь склоняясь к чужим губам, Кадзуха ласково целует господина. И прямо сквозь мягкий, пронзительный, отзывающийся теплом в груди шёпот… — Позвольте мне помочь…________
— А-ах… Горячий, раздавшийся посреди мягкого полумрака стон опаляет раскрытые губы господина в момент сладостного восторга, что он переживает, лёжа посреди смятых одежд. Они неаккуратно собирались под его дрожащим телом, изгибающимся изящной дугой, пытающимся перебороть слишком острое чувство наслаждения, что дарили прикосновения влажных губ и жаркого рта… Молодой господин всеми силами старался сдерживать стоны, так и норовящие сорваться прямо из вздымающейся груди — ответной реакцией на его попытки отдышаться сквозь пелену удовольствий: беспорядочных жадных касаний горячего языка к истекающей плоти, которую его покорный самурай целовал, любовно и ласково вбирая в рот. — Мх… Куникудзуши потерял счёт времени, едва только стоило ему оказаться в своей спальне: он не помнил, как добрался до своих покоев, не помнил, как Каэдэхара уложил его на кровать, как принялся целовать и ласкать его сгорающее от нетерпения тело, как почти раздел его и дорожкой смазанных рваных поцелуев опустился к его напряжённому паху, чтобы как можно скорее одарить заветным вниманием изнывающий от возбуждения член. Кадзуха уверенно начал ласкать его, шепча нечто постыдное, признаваясь, что пойдёт на любую прихоть ради удовольствия своего господина. Куникудзуши готов был излиться лишь от одних этих жарких откровений, которые его самурай озвучивал проникновенным шёпотом, опаляя горячим дыханием поблёскивающую от смазки кожу его затвердевшей плоти. Он начал касаться её постепенно: сначала нежными поцелуями, проходясь ими от основания до самого конца, затем кончиком языка, слизывая предсемя, проступающее густыми каплями, и, наконец, губами, обхватив член которыми начал неторопливо вбирать его в рот. Кадзуха не медлил с каждой из этих нежных прелюдий, полагая, что его господину хватит меньше минуты, чтобы кончить. Но Куникудзуши старался держаться: он сжимал в пальцах ткани собственных одежд, кусал свои же губы, пытаясь унять охватывающее и поглощающее его чувство эйфории. Он беспорядочно изводился, двигаясь и подставляясь под уверенные, умелые, такие проникновенные ласки… — Кадзуха… Скарамучча руками касается его головы, впутывая пальцы в длинные шелковистые волосы, иногда яро сжимая их, забывая о том, что он может причинить Кадзухе боль, на которую, однако, самурай ни разу не реагирует, смиренно терпя дискомфорт из-за действий своего господина. Он покорно продолжал ласкать его член, гоняясь за чужим удовольствием, точно зная, как именно ему стоит подступиться и какие действия совершить… Куникудзуши снова и снова задавался вопросом, откуда его самурай умеет подобное: как ему удаётся дарить столько наслаждения благодаря незатейливым движениям языка, которым он упирался в напряжённую уздечку, вместе с тем скользя своей слегка шероховатой, перевязанной бинтами ладонью вдоль всей длины, растягивая по ней густую смазку и слюну… — Где ты этому научился…? — наблюдая за своим самураем, Скарамучча всё же озвучивает тот самый волнующий его вопрос, на деле являющийся лишь попыткой отвлечь себя от наваждения, которое совсем скоро должно было довести его… — Пускай это останется тайной, господин, — выпуская изо рта член юноши, Кадзуха едва заметно ухмыляется, проводя языком по своим влажным губам, — если попросите, я могу вас научить. — Как ты смеешь… — приложив ладонь к своему поалевшему лицу, Куникудзуши на мгновение прикрывает глаза, не позволяя этим мыслям ещё больше распалить его рассудок. На самом деле… в своих одиноких фантазиях он часто представлял, как опускается перед Кадзухой на колени, как позволяет ему делать с собой нечто подобное, как подставляется его жадным рукам и движениям его бёдер… Это было настолько сокрушительно для него, настолько постыдно и сокровенно, что он никогда не позволил бы себе воплотить эти фантазии в реальность… Впрочем, он думал так же о простой близости с Кадзухой, находя эти желания абсурдными и не имеющими ничего общего с действительностью… Однако то происходящее: то, как он извивался под ласками своего самурая, как выгибался в спине и невольно запрокидывал ноги на его сильные плечи, то, как отбрасывал голову назад, стараясь удерживать внутри хриплые стоны, то, как с каждым новым мгновением начинал всё нетерпеливее толкаться членом в чужой жаркий рот сквозь влажную тесноту, желая как можно скорее излиться прямо внутрь; то, как он ощущал на своих бёдрах крепкую хватку рук, заставляющих его содрогаться в предвкушении долгожданного исступления — всё это происходило с ним на самом деле, наяву, совершаясь мгновение за мгновением, сжигающим остатки всех его тревог и страхов. Для него это оставалось неразгаданной тайной — почему рядом с Кадзухой он позволяет себе открыться и забыться, отбрасывая все опасения. Почему его слова о том, что он сможет сокрыть их близость от посторонних глаз, звучали так уверенно, будто Кадзуха мог предугадать события и повернуть их так, чтобы никакие последствия не смогли коснуться молодого господина. И Куникудзуши очень хотел верить этому — хотел проводить с Кадзухой каждую ночь вот так: в агонии удовольствия, в стонах и мольбах, прося дать ему больше, абсолютно всё, что Кадзуха собой являет. Как же сильно он желал его… И эта мысль, сладкое осознание того, что Кадзуха всецело сможет принадлежать ему и исполнять любую его прихоть открыто и не боясь ничего — ни осуждения, ни презрения, каждый день проживая заветной мечтой о ночах рядом с ним… — А-ах…! …она доводит молодого господина до подступа неизбежного, яркого, сдавливающего его грудь наслаждения — момента истинной эйфории, наступающей так быстро и так горячо… Он крепко сжимает в пальцах волосы Кадзухи и, замирая, позволяет долгожданному сильному оргазму сковать себя, опутывая каждую частичку его тела тягучим теплом, растворяющим всякую мысль в голове… Куникудзуши тяжело, рвано дышит, весь содрогаясь от ощущения собственного горячего семени, которым он изливается в чужой рот, пачкая сомкнутые губы. Господин опускает чуть растерянный взгляд к лицу самурая, начиная переживать некоторое смятение: он ведь не предупредил Кадзуху о том, что вот-вот кончит… — Кадзуха… — Мм… — Каэдэхара поднимает к господину мягкий, слегка прикрытый взгляд, осторожным движением выпуская член изо рта, — вам не о чем волноваться, — произносит он, принимая чужое семя и напоследок нежно целуя головку, словно в жесте некой благодарности. И эта картина — такая упоённо-соблазнительная, красивая и завораживающая — она заставляет Куникудзуши ещё больше смутиться и отвернуться, устало уложив голову на подушку. Ему хотелось прямо сейчас провалиться в сон, чтобы не переживать больше и толики стыда за всё, что он сегодня себе позволил. Непозволительно много… Вдруг кто-то увидел их вместе, вдруг кто-то услышал его стоны, вдруг кто-то узнает, и тогда… — Мой господин… Сквозь подступающую сонливость, пришедшую после исступления, Куникудзуши слышит шёпот Кадзухи, которым тот опаляет его слегка обнажённое плечо. — …засыпайте и ни о чём не тревожьтесь, прошу вас. Кадзуха одаривает кожу его шеи лёгким тёплым поцелуем, приносящим какое-то особое наслаждение молодому господину в момент, когда он, не выдерживая больше тяжести мыслей, позволяет себе наконец отпустить и довериться… — Я обещаю вам, никто ныне живущий на земле больше не посмеет нарушить нашу связь, господин. Куникудзуши слышит его шёпот сквозь сон, почти не разбирая слов… — Ни здесь… ни в любой из вселенных._______
— Господин…? Он резко раскрывает глаза, вновь просыпаясь от странного кошмара, вмиг растворившегося вместе с чьим-то заботливым тоном голоса, раздавшегося где-то вдалеке… Куникудзуши приподнимается, быстрым взглядом осматривая свою спальню на предмет хоть какого-то присутствия Кадзухи, которого, однако, рядом не было. Молодой господин проснулся посреди убранной кровати со сложенной рядом одеждой и отсутствием даже намёка на произошедшее прошлой ночью. В первое мгновение пробуждения его касается мысль, будто всё вчерашнее было не больше чем его очередной фантазией, разыгравшейся во время сна, однако… Было кое-что, что могло убедить его в обратном… — Вы позволите, господин…? Едва только потянувшись, чтобы отвернуть одеяло, Куникудзуши снова слышит чей-то незнакомый женский голос, раздающийся из-за двери, которая спустя озвученное господином согласие открывается, являя на пороге сидящую служанку, пришедшую с маленьким столиком, который она выставляет вперёд. — Доброе утро, господин, — закрывая за собой дверь, наконец приветствует его девушка, поднимая робкий короткий взгляд серых глаз к Куникудзуши. Молодой господин бегло осматривает её, не очень понимая причины её визита ранним утром. Обычно к нему заходили его личные служанки, помогающие умыться и одеться, а эту девушку… он видел впервые. — Что это…? — кивком указывая на столик перед незнакомкой, уточняет Куникудзуши, наблюдая, как служанка начинает расставлять рядом с ним маленький чайник и пиалу, наливая в неё напиток бледновато-зелёного оттенка. — Простите, господин… — поклонившись, произносит девушка, опуская голову чуть ниже, — господин Ямадзаки распорядился принести вам лекарство. Он сказал, что вам нездоровится и попросил меня… — Я понял, — чуть вздохнув, перебивает её Скарамучча в лёгком нетерпении. Ему важно было как можно скорее отвернуть от себя одеяло… — просто оставь у двери. Девушка коротко кивает в ответ на просьбу господина и спешит оставить его одного. И стоит только ей закрыть дверь, как Куникудзуши наконец отдёргивает от себя ткань покрывала, чтобы взглядом найти маленькое подтверждение того, что вчерашнее обещание, которое он слышал, и всё остальное произошедшее — было на самом деле. Он замечает аккуратно перевязанную бинтом лодыжку, к которой тянется, слегка касаясь ушибленного места, словно желая напомнить себе о вчерашнем…«Я никому не позволю узнать о нашей связи, господин.
Потому что никто больше…вас не достоин.»
Примечания:
Благодарю вас за прочтение!
тгк: https://t.me/pauline_feinberg
