how aeons dream (beyond the event horizon)

Когда они встречаются впервые, небо разрушенного мира напоминает глазное яблоко мертвеца, взгляд которого обращён в никуда. Аха качает головой и смотрит вниз; ботинки на его человеческих ногах запачканы пеплом и кровью. Разбитая дорога похожа на абстракцию, в которой мешаются начинка из машинного нутра и мазки органических останков. Явно не та композиция, которую он планировал увидеть сегодня. Аха переступает через то, что некогда было роботом-официантом небольшого кафе, и с любопытством приподнимает его отделённую от тела голову одной рукой. — П..ожалуйста, опла-атите счёт… пожа-алуйста, опла-атите… — машина разражается хриплой какофонией звуков; её интеллектуальное ядро безнадежно повреждено, а минуты голосового модуля сочтены. — Инфо-ормация о неуплате будет передана охране… охране… пожалуйста… счёт… Когда его агония прекращается, Аха откладывает голову на землю, в груду деталей и проводов, перемешанных с битым стеклом. Он открывает бумажник, вытаскивает из-под голографической карты на имя искусствоведа КММ А. Хавека пару местных монет и кладёт их на разбитые линзы официанта. Если загробный мир для машин существует, то чаевые Аха сослужат роботу неплохую службу. Больше в этом мире делать нечего. Аха не в настроении для того, чтобы сражаться с захватчиками планеты или задерживаться на ней еще дольше. Он бы сказал, что всё веселье было безнадёжно испорчено, если бы не сияющая фигура в тёмных, располосованных когтями огромной твари небесах. Творитель Руин, так? Аха ни за что бы не подумал, что кто-то до такой степени очарованный энтропией предпочтёт настолько человечное воплощение. Аха салютует огромной фигуре в небе — будем знакомы, коллега — и погружается в мнимое. Может, ещё встретимся. ___ Они встречаются снова, когда над горизонтом планеты Орион-9 восходит второе солнце. Аха лежит на склоне холма, зарывшись в траву пальцами и прикрыв человеческие глаза, когда ощущает колебания на мнимом уровне. Аха думает, что обрадуется любому гостю — в конце концов, непредсказуемая встреча всегда несет в себе возможности для веселья — однако, когда он распознаёт, кому принадлежат колебания, его настроение сразу же портится. — Неужели цивилизация червепоклонников, которые отвергают эонов, тоже попала в твой список дел? — недовольно интересуется Аха. Его собеседник молчит, и Аха ощущает жгучую злость. Мало того, что не удосужился выйти за пределы мнимого уровня, так ещё и на прямой вопрос не отвечает! — Ещё немного, и я подумаю, что звёздный мусор — гораздо более сговорчивый и приятный, чем ты… — Зачем мне вести разговор, который не имеет смысла? — до Аха доносится ровный, невыразительный голос. — Это лишнее. Аха кривится; он поднимается с травы и поворачивается, глядя на фигуру Творителя Руин, скрытую за пеленой мнимого. — Тебе уже говорили, что ты — Мистер Кайфолом? Лицо его собеседника остаётся неизменным. Судя по всему, у них с космическим льдом один эмоциональный диапазон на двоих. — Как скоро здесь всё рухнет? — Солдаты легиона уже в городе. — Говорю же, кайфолом, — фыркает Аха. — Что же, видимо, я вновь вынужден откланяться… — Подожди, — вдруг говорит Нанук. — Я уже видел тебя таким. Почему ты снова притворяешься одним из смертных созданий? Клипотовы стены, думает Аха, неужели этот претенциозный зануда совсем ничего не понимает? — Я искал то, что принесёт мне радость. Иногда удовольствие требует небольшой смены образа. Нанук не отвечает. Кажется, смеётся про себя Аха, его идеи поставили чудовищного Нанука Разрушителя в тупик. — Радость… Не имеет смысла, — наконец произносит он. Если бы выигрыш не был предрешён и оттого неинтересен, Аха поставил бы всё до последней монеты на то, что в переводе на человеческий его излишне долгие паузы означали неуверенность. — Как знаешь, — пожимает плечами Аха, шагая в мнимое. За его спиной сгорает второе солнце Ориона-9. ___ Когда их пути пересекаются в третий раз, Аха испытывает негодование. Он искренне стремится развеселить себя с помощью восстания шахтёров-андроидов на затерянной ледяной планете, преподнеся им вирус трудовой солидарности, и визитёр в лице Нанука ему совершенно ни к чему. — Ты опять привёл своих приятелей, чтобы лишить меня досуга? — Здесь только я. Ого, а вот это уже любопытно! Аха отвлекается от составляющих трудовое законодательство андроидов и концентрирует внимание на внезапном визитёре. Нанук кажется ему слегка смятенным; неужели он никогда не общался с другими эонами лицом к лицу? Он выглядел совсем иначе, когда смотрел на человеческую форму Аха сверху вниз. — И почему же ты здесь, ещё и один? Я заинтригован, — Аха скрещивает руки на груди, повторяя человеческий жест, словно ослеплённый софитами Нанук мог его заметить. — Пытаюсь понять, что ты имеешь в виду, говоря о радости. — Ты у всех эонов спрашиваешь, что они имеют в виду под своим Путём? — хмыкает Аха. Несмотря на стремительную смену масок, им владеет исключительно весёлое недоумение. Что этому помешанному от него нужно? — Только у тебя, — прямо отвечает Нанук. Кажется, если бы его золотые глаза выглядели чуть более человечно, его взгляд сейчас был бы исключительно честным и почти невинным. — Я не понимаю, чего ты ищешь. Я могу осмыслить вечную войну, бесконечное разрастание и созерцание неизбежного краха, но не то, что ты называешь радостью. — Хочешь понять меня лучше, значит? — Аха ни за что не стал бы отвлекаться от своего веселья, если бы то, как развивались события, не сулило ему ещё больше впечатлений. — Тогда взгляни на них. Нанук приближается так, что Аха практически может чувствовать его в абстрактном рядом с собой, и направляет ничего не выражающий взгляд на андроидов. — Что в них особенного? Обычные гуманоидные существа. — О, ты просто не знаком с их историей — усмехается Аха. — Когда-то их создатели были живыми богами маленькой уютной системы, но после того, как в неё пришел Рой, выжившим пришлось перебраться сюда, под ледяную корку далёкой замёрзшей планеты. Они переплавили корабли в кирки и ледорубы, а тщеславие — в желание выжить, и построили этих андроидов, чтобы облегчить каждодневный тяжёлый труд. — Как это связано с радостью? — Некоторое время назад я передал андроидам один… пакет данных, который позволил им понять, что их жизнь — вечное трудовое рабство. Сейчас они готовятся отстаивать права перед своими создателями, и исход этой борьбы неизвестен даже мне. Разве мысли о том, чем закончится их история, не кажутся тебе волнующими? — Какая разница, чем закончится их история, если и они, и эта планета обречены на распад? — всё так же бесстрастно спрашивает Нанук. — Убийца веселья! Я терпеть не могу спойлеры, — притворно возмущается Аха. — Даже если обречены — что с того? Почему бы до этого момента не найти в их существовании чего-то, способного вызвать эмоции? — Зачем нужны эмоции? — Без них эту планету можно было бы сразу отправить в утиль. Нанук молчит; идея о том, что предвестник энтропии пытается осмыслить концепцию радости, кажется Аха чем-то невероятно смешным. — Легион нескоро сюда доберется, — наконец говорит Нанук. — Ты успеешь получить то, за чем пришел. Кажется, этот юный эон древней идеи так ничего и не понял, думает Аха. Впрочем, он не сожалел о потраченном времени; говорить с Нануком о радости было почти так же забавно, как наделять силой эманатора благородного червя. ___ На галактической ярмарке шумно и оживлённо; Аха неторопливо прогуливается по торговым рядам, рассматривая товары из разных уголков галактики. Он лениво обыгрывает напёрсточника, материализуя шар под нужным ему стаканчиком — всё равно до хорошего шулера этому глупцу ещё далеко; смеётся над предсказательницей, внушив ей собственное ужасное будущее; уличает нерадивого продавца в подделке — нужно было лучше стараться... А потом его снова прерывают. Вначале Аха кажется, что мнимое и обычное по какой-то причине слились для него воедино — но реальность оказывается куда забавнее. — Тебе очень хотелось привлечь внимание? — Не понимаю, — хмурится Нанук. — Что не так? — Если ты желал, чтобы весь твой внешний вид кричал о том, что ты зловещий эон Разрушения, а не простой человек, то всё идеально! — заверяет его Аха. Нанук выглядит так, словно ирония Аха оказалась до того тонкой, что просочилась сквозь его понимание без следа, и Аха поясняет, — Попробуй слегка изменить свой человеческий облик, чтобы поменьше выделяться. Нанук не выказывает понимания ситуации, но послушно перевоплощается. — Неплохо, — удовлетворенно кивает Аха. — Итак, чего ты хочешь на этот раз? Вряд ли ты явился сюда, просто чтобы повидаться со старым приятелем Аха. Нанук смотрит на него пронзительными золотыми глазами. Его взгляд такой же чистый, как взгляд ребёнка, безумца или старика в зените деменции. — Как выглядит радость? — Ты всё ещё пытаешься понять, — Аха чувствует, как им овладевает восторг; подумать только, какую загадку он оставил эону Разрушения, далекому от сантиментов и эмоций! А ведь он даже не делал этого нарочно… — Радость имеет очень много лиц, прямо как твой покорный слуга. Взгляни на смертных вокруг — у каждого из них своё понимание радости. Например, вот этому огромному господину доставляет безмерную и искреннюю радость бутылка синтетического пива. Та ушлая девица с тремя руками желает найти себе приключение на одну ночь, и если ты проявишь к ней интерес, то она с удовольствием бросится тебе на шею. А юноше за карточным столом очень приятно дурить каждого, кто садится играть с ним в надежде на лёгкие деньги… Конечно, радость не всегда несёт смертным одно лишь удовольствие, однако позволяет им жить так, чтобы их существование было наполнено не только страхом смерти и чернотой космоса. Нанук молчит, очевидно, пытаясь обдумать сказанное. — Я попробую понять, — говорит он и исчезает в толпе. Аха чувствует себя до того приятно удивлённым, что совершенно перестает испытывать неприязнь к Творителю Руин, который ходит за ним, как Лань по следу Яоши. Может, из этого и выйдет что-то интересное. ___ На этот раз Аха действительно ждёт его появления — он точно знает, что развязка близка, и мысли Нанука о радости наконец-то сплавились в некий итог, который ему только предстоит узнать. Во время своих поисков Нанук предпочитал держаться возле него, и у Аха не было поводов думать, что финальная точка окажется за пределами этой закономерности. Когда Нанук наконец появляется, Аха легко отвлекается от праздника на одном из кораблей флота Сяньчжоу; он выходит в сад, и всё ещё пребывающий на мнимом уровне Нанук следует за ним. — И чего же ты добился в своем исследовании? Нанук взирает на него, не нарушая молчания. Это продолжается некоторое время. Аха охотно пошутил бы, что сейчас Нанук напоминает скромного тихоню, решающегося на отчаянный поступок, если бы это утверждение не было настолько близким к истине. — Я никогда не встречал ничего похожего на радость или удовольствие. — Тогда что ты чувствуешь, когда твой легион обращает в пыль очередную планету? — Я чувствую, что следую своему Пути. Именно то, чего следовало ожидать от эона из мира ненависти и войны, который уничтожил собственный дом, думает Аха. — Что ты чувствуешь, когда убиваешь кого-то своими руками? — Я чувствую, что несу волю энтропии. Аха весело. Правда ведь, это очень забавно, когда на твоих глазах повелитель Разрушения превращается в кого-то настолько отрешённого и потерянного? — Возможно, радость и удовольствие просто недоступны для твоего понимания. — Я хочу пережить это. Аха осекается. Ладно, это оказалось куда более удивительным и увлекательным, чем он предполагал с самого начала. — Ты просишь моей помощи? — Ты знаешь, как это испытать. Разумеется, Аха мог бы отказать внезапному просителю, осмеять его безумие и исчезнуть в вихре масок, вот только этот поворот судьбы был слишком внезапным, чтобы Аха мог позволить себе упустить подобный шанс. Неожиданные действия всегда подстёгивали его желания. — Я знаю так много способов, что могу перечислять их до самой тепловой смерти вселенной. Чего именно желаешь ты? — Мне… сложно сказать, — Нанук ненадолго замолкает. — В последнее время я много наблюдал за смертными и за тем, что их радует, но не уверен, что какой-то из их способов поможет мне испытать то же самое. В конце концов, вещи мира смертных слишком далеки от моего понимания… Аха смеётся, и его звонкий смех отражается от причудливых стен Сяньчжоу, искусственного небесного купола и мёртвых окраин вселенной. — Ты ужасно, поразительно самонадеянный для того, кто не в состоянии даже осознать радость, — Аха вытирает выступившие слёзы рукавом длинного плаща. — Лучше бы спросил моего мнения перед тем, как отвергать предложение. Молчание Нанука ощущается недовольным. Кажется, Аха в совершенстве научился понимать его без слов. — И какое удовольствие человеческого мира я смогу воспринять? Аха смотрит на Нанука так, словно выбирает место для удара. О, конечно, если ему нужно пронять далёкое от человечности существо, путь которого состоял только из бесконечных ран, то проще всего воздействовать на… — Удовольствие тела, — заключает он. — Будь любезен, воплотись в человеческую форму. Разумеется, если поступить так, как собирается Аха, то к удовольствию окажутся примешаны и другие ощущения, но говорить об этом раньше времени необязательно. Пусть это будет подарком-сюрпризом, коктейлем за счет заведения, поощрением за интересный поворот событий. Пусть это будет так, думает Аха, наблюдая за тем, как Нанук переходит в осязаемый мир. Он снова почти ничем не отличается от своего аватара в обличье эона, но сейчас это хотя бы уместно. Аха устраивается на скамье с видом на дворец Сяньчжоу, и Нанук, помедлив, делает то же самое. — Если речь о близости, то я сильно сомневаюсь… — начинает он, но Аха досадливо отмахивается. — А ты проверял? — Не приходилось. Разумеется, откуда у кого-то настолько отстранённого появится возможность проверить такие тонкости? Аха мысленно усмехается и спрашивает вслух: — Значит, ты готов доверить это мне? Нанук кивает; сейчас величественный Творец Руин выглядит не опаснее смертного юноши, который впервые уединяется с объектом своей страсти. Аха хочется смеяться, но вместо этого он на пробу касается обнажённой шеи Нанука губами и скользит к ключицам. Для удобства он стягивает с себя одежду Сяньчжоу с длинными рукавами, оставаясь только в нижней рубахе, и придвигается ещё ближе. Аха легко прикусывает кожу, получая в награду прерывистый выдох, оставляет несколько влажных поцелуев на шее и смотрит на Нанука — его человеческое воплощение дышит так, словно ему не хватает воздуха. Он видит, как легко подрагивают губы, которые он привык видеть частью бесстрастной маски на лице эона, и прижимается к этим губам, поглаживая смуглые лопатки. С ним едва ли когда-то обращались так, как это делает Аха. В раздираемом войной гниющем мире едва ли нашлось бы достаточно тепла, чтобы согреть кого-то настолько нуждающегося. Аха проводит по чужой нижней губе языком, целует Нанука в уголок рта и спускается ниже под аккомпанемент из едва сдерживаемых хриплых выдохов. Его попытки снова вести себя хладнокровно кажутся Аха до того раздражающими, что он прикусывает кожу возле ключиц немного сильнее, чем следовало бы. Нанук болезненно выдыхает. — Не смей мне мешать, — требует Аха. — Если будешь строить из себя невозмутимого и бесчувственного — останешься заканчивать сам. Нанук торопливо кивает. Аха точно восхитился бы его покорностью, если бы не знал, на что готовы пойти создания вселенной ради удовольствия. В конце концов, он сам научил их вести себя именно так. Аха оглаживает мускулистую грудь Нанука ладонями; на его человеческом теле нет открытых ран, и его торс не изукрашен потоками золота. Должно быть, когда-то он выглядел так и в облике эона, однако Аха не застал его в те времена. Аха легко сдавливает пальцами один из сосков; ладонь его второй руки скользит по напряженному животу вниз. К счастью, Нанук больше не пытается себя сдерживать. Выдохи мешаются с негромкими стонами, и Аха думает о том, что его догадки оказались правдивыми. — Что ты теперь думаешь о неподходящих удовольствиях? — горячо выдыхает Аха. — Я… скажу потом… — не без труда произносит Нанук; его золотой взгляд кажется ещё более пустым и безумным, чем обычно. — Хитрый ублюдок, — смеётся Аха, опуская ладонь еще ниже. С каждым его жестом Нанук всё меньше контролирует человеческую форму, и Аха пользуется этим с огромным удовольствием. Одна из его ладоней всё ещё лежит на груди Нанука; он то сдавливает соски сильнее, то просто оглаживает выступающие грудные мышцы. — Эта деталь одежды выглядит явно лишней, — хмыкает Аха, просовывая пальцы под тёмную ткань на бедрах Нанука, — от неё точно стоит избавиться. — Делай то, что должен, — бормочет Нанук, прикрывая глаза. Насколько же сильно ему чуждо всё, кроме боли, если даже во время удовольствия он выглядит как мученик? Впрочем, это тоже довольно легко исправить. Аха быстро развязывает пояс и опускает ткань ниже. Ему нравится тело Нанука. Возможно, если бы они встретились при других обстоятельствах, Аха счёл бы его хорошим кандидатом на роль любовника. Однако сейчас интерес Аха состоял совсем в другом. Он легко приобнимает плечи Нанука одной рукой и осторожно проводит по всей длине члена. Нанук стонет гораздо громче, чем раньше, и дрожит всем телом. Аха целует его и проводит по члену ещё несколько раз, позволяя стонать себе в губы и жадно впитывая стоны. — Если ты не будешь сопротивляться сам себе, станет ещё приятнее, — шепчет Аха, двигая рукой немного быстрее. — Вот так, молодец. Стоны Нанука становятся ещё более несдержанными; не отдавая отчета самому себе, он утыкается в плечо Аха взмокшим лбом и прижимается к нему ещё теснее. Конечно, думает Аха, ты был слишком обделённым существом, чтобы вести себя иначе, если правильно тебя приласкать. Нанук рефлекторно движется навстречу, и Аха одобрительно улыбается. Наконец-то он осознал. Кто бы мог подумать, что Нанук Разрушитель, бич обитаемых миров и страшная сказка для смертных, может быть таким хрупким и болезненным? Разве что Аха, для которого откровения о двойном дне и сторонах одной монеты были привычной идеей. Аха прижимает его ближе, продолжая надрачивать одной рукой; он чувствует, как его тонкая рубашка намокает от слёз, и одобрительно кивает сам себе. Хочешь удовольствия — готовься к катарсису. Мир эмоций куда тоньше и сложнее, чем может представить себе полубезумный эон из сожжённого мира. Нанук в любом случае обречён, думает Аха, размазывая по головке выступивший предэякулят. Он мог бы сказать, чем кончилась энтропийная утопия в любом из обитаемых миров, которые ему доводилось посещать, мог бы предостеречь и намекнуть, что Путь поддаётся осмыслению. Аха молчит. Аха молчит и двигает ладонью по члену задыхающегося от болезненного удовольствия Нанука. Тот вжимается в плечо Аха, всхлипывая и дрожа всем воплощённым телом, пока Аха уверенно водит рукой по всей длине члена, неторопливо и со вкусом приближая финал. Аха сам не замечает, в какой момент по его плечу начинает стекать золотой ихор, смешанный со слезами и потом. Нанук прижимается еще ближе, стискивая его плечи мертвой хваткой, глухо стонет и содрогается всем телом, изливаясь Аха в ладонь. Он негромко всхлипывает, всё ещё пребывая в полузабытьи. Аха думает, что после пережитого удовольствия было бы гораздо милосерднее убить Нанука, выпустив из его тела всё оставшееся золото. Он мог бы сделать это от горячей ненависти или нежной приязни. Однако он этого не делает.