Наркотик

«90-е — это в первую очередь про бедность, а бандиты и наркотики потом.» То время было сложным для всех, Финляндия не была исключением. Наоборот, Суоми на пару с Россией получили один из самых сильных ударов по экономике. Но это лишь прелюдия… «Санкт-петербург 03:36» Незнакомый для финна подъезд выглядел отвартительно. Стены обшарпаны, где то в углу лужа мочи, на полу разбросаны шприцы и подобное… Оно не вызывало каких либо эмоций у Гельсингфорса. Ему было всë-равно на всë, как казалось в начале. «Зачем я приехал? Он не будет рад меня видеть. Он только… Гха, этот идиот может даже не пустить меня». «Ненавижу это чувство неизвестности». Вэйномайнен не знал каких сюрпризов ждать от Думского. Это был уже не прежний Александр Романов, это был неизведанный объект. Почему-то, финн не мог его даже сопоставить с Санкт-Петербургом. Питер и Санкт-Петербург были на разных уровнях. *** Стук в дверь. Шура не мог подняться, казалось, что душа сейчас же уйдёт из тела, а пульс пропадёт. Это уже не стук… Было чувство, что дверь вот-вот выбьют. Но шатен всë же нашёл силы, чтобы открыть. — Гха. Че за мрази.? — На трясущихся ногах Думской открыл дверь и застыл в непонимание. Может, это снова галюцинации? Гельсингфорс. Он уже приходил к Шуре, но это было недолго. Либо это были больные сны после выпивки, либо лишь введения на стене. — В-Вэйно?. Говнюк, ты пришёл всë таки? Ярость. Вот что чувствовал Питер сейчас, но казалось, что радость видеть дорого человека для Санкт-Петербурга перекрывала все негативные чувства. — Фу. — Думской так ждал… Так ждал, а взамен получает лишь недовольное фырканье в свою сторону. — Ты. Какой же ты -… Не успел Шура договорить, так его перебивает финн, будто бы игнорируя существование Питера. — Мерзкий? Противный? Всë сразу? — Взгляд Хельсинки не пропитан ненавистью, или чем-то похожим, вовсе нет. Он наоборот… Слишком, слишком равнодушный. Без какого-либо призрения Гельсингфорс вешает кожанную куртку на крючок и осматривается в не менее грязной, чем подъезд дома, квартире. — Даже мой дом выглядит лучше. Шура просто стоял с открытым ртом и блестящими глазами, не хотелось верить, что это уже другой Вэйно. Не тот милый и наивный, белоснежный котёнок. Это была будто машина для убийств, которая не знала границ и говорила не думая о собеседнике. — Ты. Ты знаешь как я натерпелся?! — Сквозь хрипловатый голос, слышались протяжные стоны от злости и ярости. — Ты… Я блять… Я так устал, Гельсингфорс… Я ненавижу это всë. Я ненавижу эту бедность, ненавижу свои исколотые руки с ногами… Я ненавижу эту жизнь. — Ты хочешь выбраться из этого, верно? — Скорее да, чем нет… Это был бы наилучший вариант для меня… Шура тяжело дышал в шею беловолосого, будто бы задыхаясь от собственных слез. Когда струя коснулась кожи финна, тот сразу же вздрогнул и нахмурился, обняв шатена одной рукой. — Ты жалок и туп, Питер. — Я знаю… Я устал от этого, Гельсингфорс… — Не называй меня по фамилии, если хочешь вызвать жалость к себе. Это запрещённый приём, Думской. — Так почему бы тебе не показать, как мне стоит называть тебя.? — На лице Питера появилась идиотская улыбка, которая так и подначивала Хельсинки на секс. — Я не трону тебя голым. Ты слишком грязный. — Боже… Как грубо, Гельсингфорс. Неужели ты не укажешь для давнего друга услуги?.. — Ты ведешь себя отвратительно. Меня тошнит от тебя, Думской. — Брови финна сблизились к переносице, а уголки губ прижались. — Меняй свою жизнь, Питер. Ничего не будет так просто, тем более со статусом города. Всë в твоих руках. В воздухе повисла тишина, а мрак квартиры без электричества только нагнетал атмосферу. — Я верю в тебя, Думской. Казалось, что Гельсингфорс хотел остаться на подольше, но парень поспешно схватил куртку и скрылся на лестничном проёме.