Наружность у затишья

Мальчишка заглядывает в случайно оставленный в спешке блокнот. Как же ненавистна многим взрослым эта странная привычка детей изучать всё, что вокруг и как же морды этих самых взрослых киснут при ловле своего "подопечного" за этим занятием. Только вот, для самих детей это оказывается полезным. ОН СОВСЕМ НЕ РЕАГИРУЕТ, КОГДА ЕГО ЗОВУТ И НЕ ПОНИМАЕТ ЧЕЛОВЕЧЕСКУЮ РЕЧЬ, Я НЕ ПОНИМАЮ ЧТО С НИМ, А ВРАЧИ КАК ВОДЫ В РОТ НАБРАЛИ. УРОДЫ. Что с ним? Хоть он и не до конца может понять, что имелось в виду, но эта запись ему совсем не нравится. Все надписи отрывисты и недатированны, но эта, написанная особенно острым почерком, совсем не внушала доверия.

***

Комната тонула в полумраке и чудаковатых, до дрожи в коленях похожих на крючковатые руки, тенях: Шаманка зажгла с десяток свечей, презрев все правила пожарной безопасности. Комната была уставлена зеркалами — большими, во весь рост, и маленькими декоративными. Сама она, кривя сухое, будто выжатое как изюм, лицо в уродливую гримасу, скакала вокруг. Прыгала на своих огромных подошвах каких-то лаптей так, что, скорее всего тряслись стены. Дрожал стул и мальчишка на нем. Он держал сжатые кулаки за спиной, под кофтой накинутой лишь на плечи поверх голого торса. Руки за спиной, плечи, ключицы и часть груди покрыты какими-то запудренными рыжими узорами, пекущими светлую кожу. Духота тесной комнатушки давила многотонным грузом на голову. Мама ушла, оставив своего сына на попечение этой женщине, чтобы та его "вылечила" от глухоты. Она. Его. Бросила. Знахарка вновь встает перед его лицом, продолжая как рыба открывать рот, она убирает челку со лба светлой зеленой заколкой - единственна вещь, которую она разрешила взять в комнату помимо тонкой одежды. Проводит рукой по лбу, оставляя на коже что-то похожее на крем. Лоб тоже начинает печь. Тело слабеет, глаза закатываются назад. Мир вокруг разлетается на миллионы светящихся осколков... А после только тьма. Он ощущает себя одним из этих осколков, который вдруг рассыпается пылью. Тьма затягивает, поглощает его. И он почти умирает... Умирает, чтобы переродиться вновь темным хищным зверьком с железными когтями.

***

Открыв глаза, он щекой ощущает колючую поверхность ковра и понимает, что лежит на полу. У дверей стоит шаманка с мамой, они по очереди быстро открывают и закрывают рты, будто грозясь укусить, а то и съесть друг друга. В комнате стало ещё меньше воздуха, свечи догорали одна за другой и медленно гасли, и поступающая кусками темнота словно бы отрезала мальчика от всего остального мира. В глазах его загорается газовое пламя, он ненавистью и страхом смотрит на мир, на женщин и стул, сломанная ножка которого почти упирается в шею. Он видит гораздо лучше, он видит головы этих взрослых насквозь, то, что внутри них. Их черепа пусты и наполнены яркой дымящей желчью. Кислота внутри мамы ядрено-серая, у знахарки такая же фиолетовая. Серая поворачивается к нему, подходит и с каким-то виновато-грустным лицом сует в руку записку. Мальчишка встаёт, физически чувствуя каждое движение мира вокруг дрожью и касаниями воздуха. Выходит из комнаты, толкнув шаманку островатым плечиком, идет к выходу из сплюснутого, вросшего в землю домишки, по пути пихая свернутую записку в сухую землю давно засохшего растения в несоразмерно большом горшке. Мальчишка почти жадно глотает свежий уличный воздух. Взмахами рук, на недавно выученном языке, он дает сам себе обещание, что когда-нибудь сбежит от людей, прячущих кислоту в пластмассовой баночке их черепной коробки и больше никогда к ним не вернется.