лебединая песня

Левую ладонь обжигает болью. Кожа под перчаткой становится похожа на кожуру моченого яблока, только запах — нагретая плоть. Так пахло и тогда, когда от майора Нечаева осталось одно название: руки отдельно, ноги — тоже, а еще, кажется, позвоночник. Оплавившийся оловянный солдатик, который кинулся спасать свою балерину в камин. Слезы на щеках моментально испаряются, оставляя дорожки ожогов, пока грудная клетка раскалывается под стрелой горячего воздуха. А потом приходит Волшебник. Он берет прочные нейлоновые нити, насаживает на них податливое тело, а затем переплетает это все стальной сетью нейронов с имплантами. Он улыбается, и сердце снова бьется. У Волшебника — глаза цвета гречишного меда, и Сережа медленно вспоминает, вылавливая фрагменты из вязкой субстанции полимера руками, точно листья кувшинок. Вот худые пальцы, вот Дмитрий Сергеевич ставит его на ноги, счистив скальпелем копоти слой, вот дает новое имя, говоря, что какой-то там седовласый старец с причудами тоже любил число три, — Сережа моргает и сжимает ладонь крепче. Он все помнит. В воспоминаниях рассыпаются кирпичные домики и футуристичные скульптуры замками из песка. С берега подсознания образы слизывает ласковый прилив. Сейчас Дмитрий Сергеевич тоже улыбается. Кажется, они танцуют. В голове, состоящей из каши полимера и обугленных долей мозга, играет музыка. Нечаев когда-то слышал этот мотив, это грустное танго про расставание и смерть. Круглые, похожие на опухоли, оконца разливают свет в кабинете причудливо, и майор с собственным шефом словно наступают на облака. Их медленный и не совсем уверенный танец это только претензия на страстное танго. — Простите. Сапог мимо. Сеченов с легкостью уворачивается от чужой неуклюжести, чтобы прижать к себе крепче, его рука лежит на талии. — Отставить, — мягко и шутливо произносит он, — мой мальчик. Его туфля жмется к сапогу, Дмитрий Сергеевич надавливает на колено и тянет на себя — противоположные руки вытягиваются, переплетая пальцы. Они сейчас — символ единения, символ коллективизма. Символ разбитых надежд. Разворот, наклон: Сережу ведут, он повторяет, ему не в первой, но в последний, похоже, раз. Солдатами не рождаются — ими умирают, и вот до мышечной памяти доходит покалывание электрошока. Как пригрел на груди полимерную змею. — Дмитрий Сергеич, — хмурится, силясь познать непознанное. Темп, хоть и бодрый, но плавная мелодия сжимает сердце в тисках. Ковер под ногами плывет, чужие движения слишком уверенные для того, кто не сумел выстрелить, кто не смог поставить в истории точку. Сеченов вновь наклоняет его низко, почти роняя, почти оказываясь у самых губ. Сережа сейчас тряпичная кукла, которую швырнули на пол, и ему начинает казаться, что это навсегда. Мозги кипят отнюдь не метафорически. Он замечает, что низ жилета Сеченова пропитан кровью. — Мне тоже жаль, что мы не успели поговорить. Вокруг царит хаос: обломок самолетного крыла, крошево стекла, серебристые пуанты из металла, кровавые отпечатки пальцев, и закат окрашивает кабинет устрашающим рубиновым. Сережа цепляется за твердую осанку Сеченова, за его неукротимую страсть к человеческому духу, пока он сам пульсирует оголенным нервом. Икар снова оплавил крылья и стремительно несся вниз. — Простите меня, — Нечаеву жаль, что он не договорил, не дослушал, не догадался загодя, приняв все злые языки за абсолют. Он жмется к Дмитрию Сергеевичу, и сильнее всего ему хочется быть не здесь, а где-нибудь на пляже далеко-далеко. На Карибах или Марсе — разница не особо большая, когда единственное, что удерживало мир от краха ты собственными руками сломал. — Я не виню, сынок, — Дима снова интимно заглядывает в глаза, и часть Сережи вдруг осознает. Это — посмертное эхо на собственном расширителе в голове, когда твою центральную нервную систему поджаривают, а собранное по кусочкам тело чудовища Франкенштейна расходится по швам. — Мы оба виноваты, что до такого дошло. — Потому что вы слишком верили в людей? Сережа кладет подбородок на чужое плечо. Их танец окончен — шеф слишком изящен, слишком был ослеплен верой в чистое и прекрасное сразу для всех. Майор видит за разбитыми окнами руины научного комплекса, рваные флаги на ветру и два тела — на полу рядом. Его и Дмитрия Сергеевича. Сколько там живет нейрополимерная память? Или, лучше спросить, насколько глубоко нужно провалиться в Лимбо, чтобы забыть о суровой реальности навсегда? Он жмется доверчиво, пока крепкая ладонь гладит его по пояснице. Фантомные шумы начинают стихать, терзание бренной плоти стремится к логическому завершению, агония не может быть слишком долгой. — А вы здорово двигаетесь. Сережа слышит смешок вместо ответа, и трогающий за душу мотив обрывается.