alleviation

по-хорошему, ему пора перестать. но он снова здесь. вперил почти потухший взгляд — и как только допустил такое на людях? — в стену, а рука его застыла у самой кружки, не дотронувшись. он слышит хайтама, но слышит очень размыто. слышит только что-то больно колющее про идеалы и убивающее вовсе «переезжай ко мне» он знает, что хайтам заметит выцветший рубин в его глазах даже тогда, когда кавех широко улыбнётся и громко скажет, что всё хорошо. знает, поэтому переступает порог чужого дома и чуть не валится с ног. ложится на кровать без сил, надеясь проспать всю ночь и весь день, всю жизнь, но тёплый ветер из окна мешается с пульсирующей тревогой в висках, когда он подскакивает на кровати. улыбка отца растворяется в воспоминаниях, оставляя лишь жжение в глазах и дрожащие губы. и он правда пугается, когда кто-то касается его руки. дрожит всем телом, когда его аккуратно обнимают. небо выглядит размытой акварелью, когда выходит солнце. кавех цепляется взглядом за пушистые облака и обхватывает свои колени, опускает на них голову, будто бы прячась от чего-то. будто бы пряча что-то. хайтам возвращается с пиалой чая, говорит что-то про его успокаивающий эффект, отдаёт ему в руки, но не уходит. садится на край кровати и смотрит. кавех не смотрит в ответ. страшно. — даже бывшие убийцы не корят себя за своё прошлое так, как делаешь это ты, — голос у секретаря уставший и сонный, и архитектор чувствует укор совести за то, что разбудил его в столь поздний час. очень иронично. он не отвечает, но никто не ждёт от него ответов. хайтам возвращается в комнату даже после того, как отнёс пустую пиалу на кухню. возвращается и садится ближе, чем в прошлый раз. кавеха обдаёт теплом и особой надеждой, что пахнет хайтамом — мятой, книгами, семьёй. молчание разбавляется лишь едва ли слышным шорохом штор на окне, развевающихся от ветра, и щебетанием птиц. — ты ведь знаешь, что ты светоч? — тихий голос заставляет вздрогнуть и на недолгую вечность затеряться в двух аквамаринах напротив. конечно, он знает. об этом говорят все, невозможно ведь не знать. но хайтам совсем не об этом, и это кавех тоже знает. — кавех, — повторяет уже мягче, и мягкость эта тяжестью оседает на сердце, — ты — светоч даршана кшахревар… неповторимый, — секретарь касается тёплыми пальцами его щеки, — ты ведь знаешь об этом? — хайтам мягко очерчивает пальцами острые скулы. — твой отец гордился бы тобой. что-то внутри с громким хрустом ломается. хайтам заправляет светлую прядь за ухо, отмечая, что в рассветном солнце чужие волосы искрятся золотом. архитектор знает, что тот прекрасно видит сомнение, страх и слёзы в его глазах. хайтам всё ещё никуда не ушёл, и становится легче. он слышит только шелест деревьев за окном и непривычно громкий стук собственного сердца, когда секретарь касается большим пальцем его губ. — кавех, разреши мне поцеловать искусство, — он видит, как рассветное солнце и нежный — полный любви, которую кавех не считает заслуженной — взгляд бирюзовых глаз немного расплываются из-за застлавших глаза непрошенных слёз, — разреши мне поцеловать тебя. хайтам не ждёт даже кивка, потому что прекрасно видит всё в алых глазах. в тёплом утреннем свете они похожи на поспевший закатник. ресницы кавеха дрожат, а хайтаму кажется, что его сердце сейчас зайдётся в слишком быстром темпе и просто выпрыгнет из груди, приземлившись аккурат в руки архитектору, и он ведь не будет против. «я люблю тебя» из уст секретаря звучит как-то сдавленно и хрипло, но кавех слышит и закрывает глаза, прижимаясь ближе и всхлипывая. хайтам больше не собирается его отпускать. кавех больше не боится засыпать.