***
Я долго сидел под собственным окном на улице, всей ступней касаясь земли - как учили - и смотрел на землю. Тихо шептал себе под нос, часто сдувая с лица волнистые волосы. - Не она. Эта пташка не такой была. Выглядит совсем иначе. Та не была... Такой жалкой. Я замолкаю, а перед мной настоящий раскрывшийся алый цветок лилии, каких я никогда не видел на клумбах. - Не бойся, цветочная птичка, больно уже не будет.***
Я не могу чётко вспомнить что было дальше. Помню долгий разговор на кухне под шум закипающего чайника и запах растворимого кофе, насыпанного в маленькую, почти игрушечную чашку. Помню как пил этот кофе, кривясь от горечи. И ярко помню, что разговор закончил сам. Закончил трусливым побегом, после выдоха матери, закончившего её фразу. - цветочек больше не сможет летать.***
Помню как нашел себя, уже спустя какое-то время, сидящим в своей комнате с мотком ниток, зажигалкой и иголкой. Я неаккуратным кнутом сплетал нитку за ниткой, подпаливал концы закрепляя их. Я продел длинный кнутик в потемневшие глазницы рядом лежащего маленького черепка. Той же иглой начал выцарапывать с задней стороны рисунок - дважды перечеркнутое ухо со спиралью внутри. А потом начал сильно кашлять, выронив черепушку из рук и, услышав страшный треск, закашлялся сильнее. Она, родительница, прибежала на звук, очень испуганная и, кажется, я видел как из пряди её, словно проржавевших волос, таким же красным цветком как видел тогда, но уже сотканным из дыма в воздух убежал цвет. Прядь стала белой настолько, что на фоне остальной прически выглядела прозрачной.