Грань (не) разумности

      Каждая история начинается с переломного момента. Причинно-следственная связь, так принято называть её. Она меняет всё: суждение, взгляд, жизнь. В один миг человек будто бы находит то, чего ему прежде не хватало, а он даже не задумывался о ценности искомого, но приобретя это — становится цельным.       Каждый желает обрести, почувствовать эту магию, коснуться мельком, а после не отпускать ни на секунду. Дышать в ритм, двигаться в унисон, смотреть в одном направлении. Окунувшись в водоворот этот — никогда не вернёшься прежним.       Всё тот же, но отчего-то — другой.

***

      Чёртов третий бокал игристого совершенно ясно лишним стал, помутнив блюром пряной лёгкости, действующие по наитию голых инстинктов сознание. Хватается упрямо за ускользающую от неё алую нить здравого смысла, что полыхает под натиском всполохов шелковистых вкрадчиво-азартных искр сжатых век.

***

      Могучие угодья лесные от спички единственной только преподношенной неосторожно зольным прахом обращаются.

***

      Взглядом блуждает по тропинкам созвездий с рождения на нём заклеймённых. Сакральные мотивы маской напущенной любезности прикрыв, позор своих помыслов в трещинках январского мороза утаив улыбкой перманентной, что впечаталась в само её существование за минуты, делённые на двоих.

***

      Расщепляет составляющую закуренной сигареты, отринув всё сущее на потом, обещая себе когда-нибудь разобраться во всём дерьме. Ложь, что карамелизируется с приходом цветочно-весенних ветров снедающей коркой на его сжатых губах.

***

      Ей – двадцать пять; он – прожил больше жизней, чем способен в хронологическом порядке восстановить цепь из событий минувших лет, но в документах значится иное: в первые секунды, после боя курантов, исполнится – двадцать один.       Во мраке чернильном безлунных ночей, что коротать они любили возле костра их жизней, протянув робко заиндевелые, словно васильковое вино подрагивающие ладони, согреваясь тихим шёпотом развёрнутых нараспашку душ.

***

      Чувствовать осязаемо её под своей кожей уже не сбивает до внезапно оборванных линий проводов, от чего в пролетевших днях календаря парализован был когда-то прикосновениями невинно-девичьими.       Тихой гаванью посреди снующих прибрежно-свинцовых штурмов с присущей ей нежностью в своих мыслях скрипичным мотивом вторит набожно, стоит злым языкам ненасытно окатывающих израненное нутро волнами, саднящим касанием оставить неизгладимые рубцы.

***

      Грацией пантеры он сумел подобраться несбиваемым дедшотом, минуя свинца хитиновый слой вымощенной непоколебимой принципиальности, разбив её на сонм линий нейрохирурга. Иногда, и казалось, что пальцы, ему принадлежащие вскрывали клетку из дуг костяных без анестезии, нагло-дерзко-хаотично тасую пазл личности когда-то ей сотворённый.

***

      «Не тронь чужое!» мы впитываем это, кажется, с грудным молоком в младенчестве, а после из нравоучений старшего поколения, но никто нас так и не научил, как поступать, когда чужое льнёт само к тебе.       Их танец состоит из страсти, тех эпох, где люди готовы были пойти на убийство из-за одного неосторожного вздоха-выдоха. Расстояние неисчислимое, ломаная сердец увлечённых в унисон, бьёт все допустимые нормы кардиограммы, на телах не осталось и дюйма, что чисты были от жара отпечатков жадных пальцев-губ.       Внутри него имя стучит любимой набатом и дело к навсегда-и-навечно идёт, только вот на губах — чужие, не ей свойственные: алчные до жизни и отдающие ему всю себя без остатка, чьи стоны сладким эхом от стен отлетают, потерянное и позабытое чувство ему возвращая.

***

      Желанным быть; любимым.

***

      Настигают его терзания демоны почти сразу, потушив блеск энергии неба по-июльски чистого, окурком оставляя на длинных пальцах след неизгладимый; обугленный, обезображенный, нестираемый.       Со своими же, жнецами совести, она находит подход молниеносный, Судный час, превратив в светскую церемонию за кружечкой чая с подружками любезными, угощениями пряничными с нотками любовной истиной припорошённой.       Необходимость распадаться на атомы в друг друге стала возникать с каждым случайно намеренным прикосновением излишне часто, подолгу зависая в объятиях стеснённо умиротворяющих, когда никто не видит и многослойными взглядами, искрами палящими, там, в толпе; а та, чьё внимание его обещано клятвой — наденет позже на своего, отбившего от ног хозяйки, пёсика строгий ошейник.

***

      Но будет уже поздно.