Шестьсот пятьдесят три килограмма и восемь тысяч литров любви

«От таких рассказов, обволакивая, душил холод.» (Коля Майоров)

«Старое радио натужно хрипело: Последний месяц зимы оказался суровым. Температура опустилась до самой низкой отметки, а количество осадков достигло рекордного показателя. В такую погоду лучше укрыться одеялом и отложить все дела. Ночь будет долгой, а утро — холодным и темным.» Мир за окном зернистый из-за снега, как черно-белый фильм на старом телевизоре, транслирующем помехи. Столбик термометра давно не поднимался выше нулевой отметки и не опускался ниже сорока. Когда это случилось, люди попрятались в теплых комнатах, залитых светом желто-оранжевых ламп, и дружно задернули шторы, чтобы не видеть холодных красок. Один Минхо рано утром выпал из светлого подъезда, натянув шарф по самые глаза, и поковылял в сторону школы. В такую погоду хозяин собаку из дома не выгонит, а он оказался на улице. Мир застыл и притих, обернувшись вокруг города бездомной дворняжкой. Ее теплое дыхание паром поднималось от земли. В школе не было никого. Ни тетушки с ключами, сидящей за стойкой у входа, ни тонкого, как спичка, охранника, лениво заполняющего журнал, пока дети сновали туда-сюда под неработающим металлоискателем, пронося в карманах горсти гвоздей, ножи в рюкзаках, шилья и прутья. Все это, рано или поздно, ранило и калечило. Лучше бы курили и бегали за газировкой в соседний магазинчик, чем убивали и членили местных дворовых собак. Среди гаражей за школой разрослось целое кладбище. Впрочем, холодным оружием могло стать все, что угодно. Однажды Минхо шариковой ручкой проткнули ладонь и измазали форму синей пастой — взрослые ругали за испорченную одежду, пока он с хныканьем заливал руку слезами и спиртом. Во время игры в волейбол мяч всегда летел в его направлении, будто мальчишка был магнитом или чей-то мишенью. Иногда, мяч попадал в голову. В один из таких раз он остановился посреди игрового поля, как вкопанный и растеряно оглядывал смеющихся одноклассников — кажется, даже на лице преподавателя мелькнула странная кровожадная улыбка. Минхо чувствовал себя напряженным, но неподвижным, а когда сделал пару шагов, чуть не повалился на пол из-за головокружения. Еще несколько дней в голове взрывалось и звенело, организм отвергал пищу из-за тошноты, рвота подступала даже на пустой желудок, а сердце трепыхалось в груди, как воробей. Родители быстро сошлись, что произошедшее — нелепая случайность. Минхо постоянно попадал в передряги и к шестнадцати больше походил на тряпичную куклу для детских пыток, чем на мальчишку. Кихён хищно хохотал и дразнился тем, что сделал все специально. Легкое сотрясение мозга никого не впечатлило, скорее расстроило. Минхо нарывался на замечания в школе, потому что на уроках пялился в одну точку, а дома попадал под удары родителей, отчитывающих за долгое выполнение домашних заданий. Минхо лечился медленно. А потом провалился в стену. В кроличью нору. Но он не сказочная Алиса, поэтому вместо магии получил перелом. На этот раз смеялся не только Кихён, но и Шону, толкнувший в тонкую полую стенку. Кости сломанной руки, обернутой гипсом, булькали и трещали, как овощи в бульоне. Кукле-Минхо отрывали ручки и ножки, ковырялись в синтепоне и сшивали крупными стежками, обугливали зажигалками и кололи столовыми вилками. После таких трудных деньков Минхо нравилось включать документальные фильм про океан и китов: старые записи и новые программы. Он тихо плакал над китовыми нежностями, пока мама тряпкой не прогоняла его с кресла в зале. В школе не было никого. Минхо сидел под вчерашним расписанием, потому что его было некому сменить. Обычно место под ним занято сумками и пухлыми куртками, очередями фотографирующих бумажки со списком уроков учеников. Никто из них не рассматривал цветные объявления вокруг, иногда рассказывающие о чем-то интересном: о шахматном клубе, о правилах школы, о намечающихся праздниках и о забытых детях. Металлические стулья холодили кожу под тканью потертых, стареньких брюк. Минхо наконец подрастал до тех размеров, чтобы они стали в самый раз. Он поднялся со скрипучих стульев и подошел к двери большого зала. Потоптался, тихонько постучал, но так и не дождался ответа. Поплелся к окну, как мотылек к лампе, и присел к тёплой батарее, смиряя глубокую темноту, съевшую другой конец коридора. Второй половинки школы больше не существовало — только голодная тень. Минхо отогрел спину и отправился на прогулку по этажам, в надежде найти кого-нибудь. Он остановился у досок рядом с библиотекой: на одной красовались лица почетных учеников с медалями, дипломами и наградами, а на второй объявления и заметки. Памятка о том, как вести себя при пожарной опасности, как экономить свет и сохранять школьный порядок. Минхо переступал с ноги на ногу, двигаясь к краю большой доски, измазанному светом из окна. За пластиковым уголком висела старая распечатка с черно-белым фото и мелкими буквами. «Хан Джисон». Мальчик из подвала. Минхо знал эту историю, но почему-то забыл. Как и все, обещавшие вечную память и любовь. Хан Джисон улыбался, прикрыв глаза, как живой. Мир не готов к таким смущающее искренним улыбкам. Второй этаж, как и предыдущий, точно как два последующих, встретил оглушающей тишиной. Дверь одного из классов была распахнута — видимо, кто-то из учителей не закрыл до конца, и ветер сдвинул ее с места. Минхо прошел в знакомый кабинет. Он оказался просторнее без шумящих школьников, свистящих и тарабанящих по партам во время уроков истории. Портреты известных личностей взирали со стен. Часы одиноко тикали, пока Минхо шаркал ногами под столом. Неужели никто не пришел, даже чтобы включить ему мультик? Хоть что-нибудь? По правде, если бы Минхо мог, он бы выдвинул проекционный экран, включил компьютер и нашел себе длинный-длииинный фильм про китов, про их тихие подводные разговоры. Попытался бы выучить их язык и попробовал добраться до океана, чтобы попрактиковаться в произношении. Минхо душил страх быть замеченным и наказанным, но восхищение пересиливало его. Он оставил рюкзак с учебниками на парте и прокрался к столу, пролезая через стул к блоку компьютера. Зажал кнопку «пуск», но экран не загорелся. Пошерудил в венах проводов и воткнул все вилки в разъёмы удлинителя, но компьютер молчал. Ничего не работало без сисадмина и учителя информатики в одном лице, даже принтеры и мышки. Раздались быстрые шаги. Минхо вскинулся, ударился об край стола многострадальной головой, прикусил язык и испуганно проскакал к распахнутой двери. Он опасливо выглянул в пустой коридор. Показалось. Когда Минхо обернулся, компьютер вдохнул воздух и зашумел, а монитор загорелся синим. Он радостно прихлопнул в ладоши и расправил белое полотно поверх зелёной доски, влез в учительский профиль, через который вышел в интернет. Сразу несколько желанных видеороликов попалось на выбор. Минхо включил самый длинный. За окном было все так же темно. Минхо заворожённо глядел в экран, приоткрыв рот от восхищения, пока не услышал новые звуки в коридоре. Кто-то бегал по лестнице и хлопал дверьми на этажах. Мальчик схватил рюкзак и вышел из кабинета под тоскливое завывание горбатых китов. Свет из класса мазнул по порогу, но так и не выбрался в коридор. Кто-то смотрел на Минхо, прижавшись к стеклу пальцами. Неотрывно глядел сквозь пластиковую дверь темными глазами, под взглядом которых переворачивался желудок. Минхо видел расползающуюся по стеклу кляксу, становящуюся больше и страшнее. Он услышал скрип и тут же рванул в другую сторону, спотыкаясь о пороги и перепрыгивая ступеньки, скрытые мраком. Кто-то топал позади и почти дышал во взмокшую шею. Минхо завопил и полетел к выходу, мимо арки фойе, украшенной цветными бумажками и ленточками, мимо проема неработающего металлоискателя. Тело врезалось в металлическую дверь, ведущую на улицу. Минхо судорожно дергал за ручку, вдыхая холодный воздух, но та не поддавалась никаким усилиям. Он беспомощно заплакал, сотрясаясь от страха. Все стихло. Минхо был заперт в стенах школы, как заключенный. Один на один с кем-то или чем-то, и лучше бы оно было плодом разыгравшейся фантазии или ледяной галлюцинацией. Время продолжает идти, остановившись на месте, отнимая страх по чайной ложке. Того, что случилось, как не бывало. Минхо совершает смелую вылазку из предбанника и крадется на третий этаж, где обычно тусуются старшеклассники, чтобы разглядеть их стенгазеты поближе. Кроме газетных вырезок о школе, они вывешивали на стены рисунки по биологии и чертежи схем по физике — познавательно и красочно. Рисунки Минхо рвали несколько раз. Чёнен называла его каракули убогими — ей никогда не нравилось то, что он делал. Чёнен ходила в художественную школу, её добрые слова стали бы для Минхо лучшей похвалой, но девочка всегда смотрела на него с недовольством и отвращением. Дахён называла Минхо толстым, а Уён — тощим, кто-то обзывал его вонючкой и оборванцем — вариантов было так много, что Минхо не мог разораться, какой из них правильный. Он просто знал, что с ним что-то не так, потому что все одинаково смеялись над ним. В окно за спиной врезался снежный ком. Минхо обернулся вовремя, чтобы заметить, как подтаявший снег разлетелся в разные стороны. Новая дверь в класс отворилась, замок щёлкнул и сдвинулся сам по себе. Минхо доверчиво вошел во внутрь, оглядывая помещение, заполненное математическими формулами и цифрами. Он проплелся мимо одиноких парт и подошел к широкому подоконнику. Дети любили залезать на него и махать в окно. Мальчишка прижал ладони к холодному стеклу, заглядывая в темную улицу. В коробках домов сияли одиночные огоньки, похожие на мерцание свечи. Крупицы снега заносили их. За окном собралась целая горка, которая вот-вот должна свалится от тяжести. Он заглянул в даль за домами. От остановки отходил рогатый светло-зеленый троллейбус, мигающий двумя оранжевыми глазами-фарами. Возможно, именно он довез бы Минхо обратно. Мимо аллей и переходов, похожих на оазисы в ледяных океанах, прямиком к спящему дому. Минхо бы тихонько вошел в квартиру, закрыл дверь, не раздав ни единого звука, и забрался под одеяло незаправленной постели, пока солнце еще не взошло. Сжал бы в руках любимую игрушку голубого кита с одинокими бусинками глаз, уткнулся в него носом и согрелся, не просыпаясь до тех пор, пока снаружи не побелеет от тусклого солнечного света. Темным зимним утром спалось слаще всего. Такое утро дымилось в кружке, как черный чай, и таяло на языке молочной карамелькой. Минхо показалось, что кто-то зовет его. Он снова вышел, вспоминая, что так и не выключил фильм. Киты тихонько завывали в тишине коридора. В противоположной стороне захлопали двери. Возможно, кто-то придумал план и теперь шутит над Минхо, заперев его в школе. Он мог назвать список имен тех, кто хотел бы поиграть с ним — должно быть они объединились и сложили все идеи воедино. — Я знаю, что это вы! — испуганно пискнул Минхо, пятясь к лестничным пролетам. Он шагал по пятнам света из окон, пока не заметил, что свет и тень поменялись местами — все темное стало бордовым, а все светлое — черным. Минхо не видел того, кто гнался следом, но ощущал присутствие. Он сбросил тяжёлый рюкзак на подходе к крыше и проскочил мимо открытого ограждения, обычно затворяющего проход к верхней части лестницы. За спиной раздался смех, но желания оборачиваться и проверять совсем не было. Минхо толкнул тяжелую дверь и выпал наружу, запинаясь о порожки и путаясь в ногах. Там, в фиолетовом зареве неба, стояла фигура в знакомой школьной форме. Минхо сделал несколько судорожных глотков воздуха. — Кто ты? — вопрос был глупым. Когда мальчик обернулся на голос, лучезарно улыбаясь, Минхо сразу понял, кто перед ним. «Мальчик из подвала» — пронеслось у него в голове. Джисон улыбался. Дымчатые облака сбились и взволновались, прежде чем стрелами рванули в обратную сторону. Ветер подталкивал в спину, разрушая нерешительность. Минхо прошел по снегу, подступая ближе и ближе к краю, на котором сидел его новый знакомый. Джисон бесстрашно болтал ногами и беззвучно смеялся, протянув руку, за которую хотелось уцепиться и никогда не отпускать. Минхо взял теплые пальцы своими, холодными, и аккуратно сел рядом. Глаза Джисона были откровением. Минхо разглядывал шоколадную черноту и проваливался в просторную голубизну, в колючий холод и снежинки, плавающие под мокрыми веками. Джисон много щурился из-за улыбки, от которой болело сердце. Минхо чувствует, как под бурлением штормовых облаков сплетаются их судьбы. Он молчит и внимательно слушает взорвавшуюся тишину, несущуюся со скоростью хлопьев снега. Перед глазами возникает кабинка туалета, исписанная маркером и карандашами дверь, за которой громко топают и смеются. Колени содраны, на брюках — дырки, за которые мама отлупит тонким пластиковым ремнем от платья или вафельным полотенцем. Не так больно, как обидно. Чтобы сохранить жизнерадостность после очередной школьной драки, он пойдет к будке во дворе, где его ждет милая сторожевая собака — пес лает и рычит на всех, но к нежным рукам ластится со звонким скулежом, который слышно на весь дом. Минхо кропотливо отделяет свою память от чужой, вспоминая, что в его жизни никогда не было животных. Отец ненавидел зверей и вышвыривал все, что Минхо приносил: уличных котят, щеночков и раненых птиц. Это Джисон каждый вечер выбегал во двор и лез в огромную будку, чтобы спрятаться в молочном запахе своего друга. Это Джисон прятался от бьющихся бутылок и ссор, от истошных криков и отцовского рева. Он трясся, приложив ладони к ушам, глядя в полупустую миску. Это он сбегал в школу для того, чтобы хотя бы на несколько часов забыть о том, что ждет дома. Пока Минхо озирался, заложив руки между колен. Он старался предугадать, с какой стороны будет больнее, но каждый раз ошибался. В его рюкзаке тух обед, испорченные тетрадки и учебники, а сменная обувь хрустела от сладкого столового чая. Собака, которую Джисон так любил, превратилась в останки, кровавое месиво, раскатанное по стенкам конуры. Для похорон остались только кости, да и те не все. Минхо плакал от того, как это больно, пока Джисон хлопал его по спине. Они вспоминали то, что когда-то ранило, и делили напополам. — Говорят, тебя нашли повешенным в подвале, — тихо говорит Минхо, сжимая смуглую руку. Джисон открывает рот, его грудь вздымается, но смеха не слышно. Он будто спрашивает: «Меня?! Это неправда». Джисон опрокидывается на снег и тянет Минхо за собой. Они ударяются спинами о белое покрывало, похрустывающее под лопатками. Минхо смотрит на Джисона в упор. Он пришел в школу в непогоду, потому что решил, что впервые выдался хороший денек для нового друга. Он думал об этом, пока катился через сугробы и морозил щеки, теплил себя надеждой на то, что в этот раз все получится. Джисон замечает его взгляд и с улыбкой поднимает руку, указывая направление, в котором нужно смотреть. В фиолетовом небе смешались дымчатые розовые облака, предки белой пены на гребнях волн. Среди них с воем плыли огромные киты с большими человеческими глазами. Их плач укрывал ледяную крышу школы. Их голоса забирались под кожу: сердце трещало по швам. В документалках рассказывают, что вибрации от китовых песен так сильны, что если подплыть слишком близко, легкие могут разорваться на клочки. Киты купались в рассветном небе, их тени плыли по крышам домов до самого горизонта. Моллюски на их могучих телах сияли, как звезды. Минхо чувствовал китовый пульс Джисона на запястье — 2 величественных удара в минуту. Джисон сжимает руку и обещает, что навсегда останется с Минхо. Он всегда будет рядом, потому что привык допоздна засиживаться в школе. Так привык, что превратился в последний майский день перед летними каникулами. Стал морозным утром и китовым плачем. Остался на забытом чёрно-белом фото и обернулся двухдневной вечной памятью. Минхо — посмертный друг мальчика с копировальной бумаги. Джисон водит пальцем по воздуху, тычет в сахарную вату облаков, чтобы пощекотать китовое брюхо. Он рассказывает, что включил для Минхо компьютер, потому что всегда мечтал стать айтишником, а начать решил с того, что украл пароли от школьных компьютеров. Он объясняет, что с улыбкой надо умирать. Объясняет, что киты выбрасываются на берег парами, стаями, кланами, поколениями — потому что любят друг друга. Потому что их огромные сердца вмещают столько нежности, сколько не вместит ни одно человечье. Минхо нужно как минимум две тысячи крохотных сердец, чтобы сравняться с самым маленьким китом. Ему нужно еще семь тысяч девятьсот девяносто пять литров крови, чтобы полюбить. Рука тает. Джисон поднимается на самый край крыши и бесстрашно шагает по воздуху, по невидимым ступенькам поднимаясь к небу. Минхо изумлённо улыбается и смеётся впервые, доверчиво протягивая руки. Он пробует нащупать первую ступеньку носком и наступает на нее под одобрительные хлопки ладоней и вой. Китовые нежности и теплые руки Джисона согревают и зовут за собой. Минхо поддается ласковым уговорам и бежит следом, забыв об оставленных на лестнице учебниках, вымокших брюках и рубашке. Прямиком в теплые объятия. Он закидывает руку на плечи Джисона и смотрит в раскинувшийся под ногами город. Следы от подошв остаются на заснеженных крышах и развязках, на перекрестках и мигающих, как новогодние лампочки, светофорах. Линии электропередач лопаются от перегрузок. Под ногами зудит панельная коробка родного девятиэтажного дома, во всех окошках которого не горит свет. Люди беспечно дремлют и не замечают нежной бури, разыгравшейся холодным утром. Интересно, заметят ли родители его пропажу? Минхо смотрит на Джисона и понимает, что слухи о нем — противная ложь, похожая на шутки и издевки. Джисон не накладывал на себя руки. Он выбрал остаться вечно горячей кровью в вечном холоде. Он решил оставить за собой китовый след: выброситься на берег и взорваться хлопьями снега.