Заколка

      Мобэй-цзюнь мало что помнил из детства, какие-то смешные обрывки событий. Бесконечное число сказок, слившихся воедино. Каждодневные занятия с преподавателями, не оставляющие свободного времени. Встречи, на которых ему кланялись как будущему королю. Мерзкую ухмылку дяди, не раз пытающегося его убить. Хмуро сведённые к переносице брови отца. Мамины серёжки, блестящие в свете свечей золотым. А ещё он помнит чьи-то тёплые руки. Памятных же вещей, можно считать, и вовсе не осталось. Игрушки пропали, стоило ему немного подрасти, и были заменены на книги. После и книги покинули его, выгрузившись обратно на полки библиотеки. Любимой одежды у него тоже не было. Вещи сменяли друг друга по мере износа или роста. Всё что осталось у него в качестве памяти – серьги и старая деревянная заколка, принадлежавшая мальчишке, имя которого он даже не знает. Мобэй-цзюнь до сих пор помнит те изнуряющие своей жарой дни, хотя минуло три десятилетия. И, не смотря на прошедший срок, он так и не понял зачем хранит эту заколку, прямо сейчас смотря на неё чересчур долго.       Весь в грязи, Мобэй-цзюнь с трудом перебирал ногами по дороге. Одежды мерзкого голубого цвета, истёртые на коленях и локтях до дыр, сползали, мёртвым грузом свисая на плечах. Жарко, отвратительно жарко. Вечернее солнце прижигает своими лучами к земле, заставляя чувствовать себя отвратительно беспомощно, ещё более ущербно, чем на самом деле. Люди мерзкие существа, ни разу к нему не подошедшие. Кто-то стыдливо отводил глаза, глядя на ссутуленную маленькую фигурку, кто-то глумился, была даже парочка разбойников, говоривших, что хотят его продать, но он успел от них убежать. Упал в итоге с небольшого обрыва и пролежал сжираемый тихим ужасом почти весь день под склоном в тени деревьев. Однако, всё же с трудом поднялся и, прихрамывая, пошёл вперёд, в неизвестной до этого надежде на чудо. С лица стекал пот, впереди виднелось небольшое скопление домов, деревня или начало города. Взгляд мутный от духоты, усталости и голода, сказать точно просто невозможно. На всякий случай он сворачивает на ближайшей развилке, люди ему точно не помогут. Никакой нечести по дороге как на зло не встречается, Мобэй-цзюнь достаточно умён, чтобы понимать, что встреть он кого-нибудь, кто знает о его роде достаточно, ему либо помогут в надежде на выручку, либо сразу убьют. Оба варианта были выигрышными, вряд ли отец, вспоминающий о нём раз в месяц, успеет вовремя его отыскать, прикованная к постели мать тоже вероятно не спохватится, про дядю и говорить не стоит.       — Эй, ты откуда? — звонкий голос резко раздаётся за спиной, Мобэй-цзюнь не услышал шаги за собой, — Ты ведь не местный? — голос всё ближе, бег оторваться не помогает. — Да стой же ты! — плечо неприятно сдавила рука, резко дёрнув назад. — Сяо Пэн-Ю, успокойся, я помочь хочу.       — Не называй меня так! — дёргаясь вбок рычит Мобэй-цзюнь, падая на дорогу.       — Хорошо, не буду. Только не убегай, договорились? — неизвестный человек протягивает ему руку, потом вздыхает, наклоняется и, схватив за плечи, поднимает на ноги. — Тебя как зовут?       — Никак. — бурчит под нос Мобэй-цзюнь и заваливается вбок.       — Понятно. — успев подхватить его, отвечает неизвестный. — Ты откуда, Сяо? Не смотри на меня так. Должен же я к тебе как-то обращаться и заметь, своё обещание я выполнил и Сяо Пэн-Ю тебя не назвал. Голодный?       — Ты кто? — подозрительно сощурившись, спрашивает Мобэй-цзюнь.       — Человек. Имя не назову, пока своё не скажешь. Можешь звать меня Лао до тех пор, пока сам не представишься.       Мобэй-цзюнь так и не представился. Вместе они провели около недели, пока в конечном счёте отец его не нашёл ночью, в то время безликий Лао ещё спал. Он редко вспоминал о ребёнке, что ему тогда помог, но каждый раз эти воспоминания обжигали глупостью и упрямостью. Тот парнишка так ничего о нём и не узнал, как и он о нём, собственно. Ни имени, ни рода, ни возраста. Не было ничего, и иногда это странным образом гложимо, особенно после того, как Шан Цинхуа стал больше объяснять о человеческих чувствах и эмоциях. Сильнее зачатки совести и сожаления разъедала схожесть Шан Цинхуа и Лао. Оба шумные, непонятно из-за чего жертвенные там, где это вовсе не требовалось, прилипчивые и жаркие. Однако, Лао был чересчур наглым и колким в высказываниях, Шан Цинхуа же себе подобное почти никогда не позволял.       — Ешь. — прямо в лицо сунули булку, — Не смей припираться, Сяо, ты с ног валишься. К завтрашнему утру дойдём, там и выспимся нормально, а пока ешь и сядь уже, не убью ведь я тебя.       Мобэй-цзюнь садится под дерево, солнце медленно уходит за горизонт, а он уже порядка двадцати минут терпит рядом с собой шумного попутчика в виде Лао, оттащившего его с дороги в кусты. Булку, однако, он не берёт, качая головой из стороны в сторону, пусть в животе и предательски ноет от голода. Лао вздыхает и морщит нос. Он всегда будет так делать в моменты раздражения. Выдыхает шумно, уголок губы тянется вверх, а нос дёргается и испещряется морщинками. Мобэй-цзюнь трёт глаза, слипающиеся от усталости, и зевает. Последнее действие оказывается ошибкой, сомкнуть челюсти не получается, им мешает мягкое тесто.       — Ешь. — повторяет Лао. — И можешь поспать. Через пару часов я тебя разбужу, а как дойдём – выспишься нормально.       Куда Лао шёл, Мобэй-цзюнь тоже так и не узнал. Ему на вид было лет двенадцать или одиннадцать, по крайней мере, тогда ему казалось именно так. Сейчас он даже его лицо не вспомнит, ни то что прикинет возраст по истершимся воспоминаниям. В тот момент это странное путешествие его мало волновало. Сон, еда и вода – всё, о чём он мог думать, в перерывах между мыслями о прохладе. Зубы плотнее сжимаются на холодном тесте, Мобэй-цзюнь вгрызается в непривычную еду, стоит только ощутить её вкус на языке. Лао тихо посмеивается в кулак, разглядывая его внимательно. Долго отпираться от сна также не вышло. Пару раз моргнув, он отключился и проснулся уже в темноте от легкой тряски, головой лёжа на чужих коленях. Лао несильно качал его взад-вперёд, держась за плечо, нависая сверху.       — Проснулся? Вставай. Пить хочешь? — с минуту подумав, Мобэй-цзюнь поднимается и кивает, ему в руки сразу ложится бурдюк с водой, а после протягивается ещё одна булка. — Ещё раз поешь и пойдём.       С наступлением ночи стало легче. Вода, еда и непродолжительный сон восполнили достаточное количество сил, чтобы передвигать ногами с ровной спиной и даже нервно смахивать липнущие к лицу волосы. Устав наблюдать за чужими попытками усмирить назойливые пряди, Лао попросил остановиться, достал из собственных волос заколку и зажал её между зубов. Быстро перевязав собственные волосы в хвост верёвкой, выуженной из походной сумки, он развернул Мобэй-цзюня к себе спиной. Шикнул что-то предостерегающее, дабы тот не крутился, и кое-как расчесав ему волосы пальцами, завернул часть волос в нечто среднее между хвостом и пучком на затылке. Лао оглядел свою работу со всех сторон, какие-то пряди накрутил уже поверх, просунув их друг в друга, чтобы закрепить.       — Так должно быть лучше. — сказал он и пошёл вперёд. Заколку Мобэй-цзюнь отдать не успел, с тех пор храня у себя.       К постоялому двору они пришли в районе девяти утра, оба истощённые донельзя. Работники придирчиво оглядывали детей с ног до головы, однако Лао за несколько минут уболтал одну из женщин и протянул ей пару монет. Меньше, чем через пять минут они стояли посреди небольшой комнаты с одной узкой кроватью, кадку воды им принесли практически сразу же, как они вошли.       — Нижние одеяния оставь, я пока поищу, где можно постирать остальное. Зашить вряд ли получится, хотя если уговорить работников дать ненужные ткани, может и выйдет. — вслух рассуждал Лао. — Помочь?       — Нет. Выйди.       — Вещи сначала отдай и выйду.       Мобэй-цзюнь нехотя стянул с себя верхние и средние одежды, протянул их Лао и, дождавшись, когда тот выйдет из комнаты, погрузился в воду. Та была неприятно тёплой, практически горячей. От этого голова кружилась, а тело словно горело и внутри и снаружи. Наскоро омывшись, он попытался отмыть следы грязи со штанов и рубахи, но смог только намочить вещи и сильнее размазать до этого незаметные пятна. Бросив эту затею, Мобэй-цзюнь забрался на кровать и, сев в её угол, сверлил взглядом дверь, пока вода, стекая с волос, впитывалась в покрывало. Лао вернулся через час, тоже с мокрыми волосами и в одних нижних одеждах. В руках он нёс небольшой поднос с едой, а за ним шёл парнишка лет семнадцати с тонким матрасом.       — Ты чего не спишь? — спросил Лао, ставя еду на стол, Мобэй-цзюнь молчал, пока зашедший с ним парень не положил матрас в угол и, взяв кадку с водой, удалился.       — Не хочу.       — Врёшь. Боишься спать один? Иди ешь, не капай на кровать, тебе ещё спать там. На мокром, знаешь ли, спать не особо приятно. — расставив еду по столу, Лао похлопал ладонью по полу рядом с собой, и Мобэй-цзюнь всё же слез с кровати, садясь к нему. — Так и не скажешь откуда ты?       — Нет.       — И вот как, скажи мне на милость, тебе помогать, Сяо? — Лао вздохнул, вновь сморщил нос и с пару секунд молча смотрел в тарелку с едой, потом так же молча начал есть.       Не разговаривали они несколько часов, легли спать, закрыв окна неплотными шторами, сквозь которые пробивался солнечный свет. Мобэй-цзюнь, сбито дыша, смотрел в потолок из потемневшего от времени дерева. Лежал молча и, как ему казалось, тихо. Спать было страшно, получалось только проваливаться в лёгкую дремоту на минуту-другую и выныривать из неё с загнанно бьющимся сердцем. Свет из окна раздражал, но без лишних слоев ткани было не так удушающе жарко. Он слышал, как ходили люди за стенами, перешёптывались между собой, смеялись. Слишком много тех, кого стоит опасаться, находились вокруг. За своими размышлениями Мобэй-цзюнь не заметил, как рядом с ним зашевелились и стали разглядывать его сосредоточенно глядящее вверх маленькое личико.       — Боишься? — спросил Лао прямо над ухом, Мобэй-цзюнь дернулся в сторону, едва не подскочив.       — Не боюсь.       — Опять врёшь. Откуда в тебе столько упрямства, Сяо? — он поднялся на ноги. — Двигайся.       — Куда?       — К стенке. Вчера ты уснул, как только на меня завалился, может и сейчас поможет.       — Врёшь. — копировал интонацию Мобэй-цзюнь, не веря в возможность подобного.       — Врёшь тут только ты, Сяо. За три дня надо выспаться, потом дальше пойдём. А ещё тебе стоит начать рассказывать о себе, а то куда тебя везти я не знаю. — перекладывая подушку и одеяло на кровать, говорил Лао.       — Зачем?       — Что зачем?       — Помогаешь.       — А что? Хотите попрошайкой скитаться до смерти, юный господин? Не знаю, чем и кому ты насолил, но родители у тебя явно богатые, раз ты такой упрямый.       — Это не ответ.       — Просто хочу. Такой ответ тебе угодит, Сяо? — устроившись сбоку от Мобэй-цзюня, спросил Лао.       — Неправда.       — Нельзя мне просто хотеть помочь? Видно же, что тебе плохо, но ты никому об этом не скажешь. А кому скажешь – захотят нажиться. Личико у тебя милое, могут и продать.       — И ты продашь.       — Ну ты совсем не слушаешь, что я тебе говорю? Не беспокойся, просто спи, хорошо?       Мобэй-цзюнь ещё недолго покрутился в постели и в конце концов правда уснул, с ощущением спокойствия и неприятного тепла сбоку. Лао действовал на него странно. Эмоции, которые в нём бурлили, казалось, передавались на перепуганного и настороженного Мобэй-цзюня. Однако, он успешно тушил их, сглатывая ком в горле. Не проронив ни слова, исколол пальцы в кровь, пока его пытались научить чинить одежду. Молчал, пока глотал горячий чай, плавящий органы изнутри, чтобы не вызвать подозрений. Шёл молча следом, пусть ноги местами были истёрты в кровь, а кости ныли. Всеми силами оставался стойким и отчуждённым до их последнего совместного вечера. Они сели под деревом, Лао достал из сумки еду и, отдав часть Мобэй-цзюню, стал есть свою. Вот только тому на еду было смотреть тошно, каждый кусок царапал горло и норовил покинуть организм от поступающих спазмов, сводящих желудок и лёгкие. Щёки покрыло что-то мокрое, руки с едой мелко дрожали. Мобэй-цзюнь так и не помнит, куда делась еда, и в какой момент Лао стал его прижимать к себе.       — Всё в порядке, Сяо. Всё будет в порядке. Ты чего? Руку мне сломаешь, не сжимай так сильно. Не бойся только, хорошо? Никто тебя не тронет. Ты вернёшься домой, я тебе обещаю.       Мобэй-цзюня трясло в чужих объятиях безостановочно, пока Лао продолжал так же без остановки говорить всё, что придёт в голову. Сначала успокаивал, потом принялся отвлекать на окружающую природу. Рассказывал про цветы, деревья, траву. Потом стал рассказывать истории, когда всхлипы на плече поутихли. Говорил про каких-то русалок, спящую принцессу, девочку, которой хотели вырвать сердце, но ей удалось спастись. Болтал обо всём на свете, о чём Мобэй-цзюнь сейчас не вспомнит, проводя рукой от головы, на которой волосы были закреплены заколкой, до середины спины. А потом Мобэй-цзюнь уснул. Проснулся он один, с головной болью в своих покоях и сначала подумал, что всё произошедшее – дурной сон. Однако, мельтешившие вокруг слуги и боль в ногах говорили об обратном. Отец заверил его, что Лао не тронули, но больше он ничего не сказал, удаляясь из его жизни на ближайший месяц.       — О чём задумались, Мой Король? — голос Шан Цинхуа выдернул его из воспоминаний.       Тихие шаги по покрытому ковром полу, Шан Цинхуа взял свободную руку Мобэй-цзюня в свою, а головой облокотился тому на плечо. Спокойно и тепло, теперь без удушающего липкого страха или дискомфорта. Мобэй-цзюнь, молча, на раскрытой ладони протягивает ему заколку, никак не поясняя откуда у него этот предмет, просто не зная, как объяснить. Рассказывать с самого начала всю историю не хотелось. Слишком долго и изнурительно, Шан Цинхуа наверняка начнёт выдвигать безобидные на первый взгляд предположения, что в самом деле начнут через время неприятно резать по начавшему разбираться в себе и окружающих Мобэй-цзюню. Дерево уже треснуло от времени в нескольких местах, но цвет оно не потеряло, оставаясь всё таким же ярким. Шан Цинхуа осторожно провёл пальцами по контуру цветка, венчающему заколку.       — У меня в детстве была точно такая же. — начал рассказывать Шан Цинхуа, продолжая разглядывать заколку. — Купил себе на первые вырученные деньги. По-моему, помог лавочнику вывеску сделать. Или табличку, что-то подобное. — он перевёл взгляд Мобэй-цзюню на лицо, — А у вас она откуда, Мой Король?       С тихим стуком заколка была убрана обратно в комод, а ящик комода закрыт. Шан Цинхуа, всё так же обнимая его за руку, молчал, дожидаясь ответа, но не торопил. Знал, что Мобэй-цзюнь наверняка пытается подобрать слова, чтобы объяснить нахождение в своей комнате столь дешёвого человеческого украшения. Пара шагов в сторону, Мобэй-цзюнь садиться на кровать, Шан Цинхуа отпускает его руку, но следом не присаживается, стоя гладит его по голове и плечам, распуская причёску.       — В детстве человеческий ребёнок отдал. — говорит Мобэй-цзюнь.       — В детстве… Когда Лингуань-цзюнь отправил вас в мир людей. — не вопрос, а утверждение, он слишком хорошо его знает.       — Да.       Рука в волосах замирает, Шан Цинхуа смотрит на него удивленно, широко распахнув глаза. Не успевает Мобэй-цзюнь поинтересоваться что случилось, как на смену приходя другие эмоции. Шан Цинхуа смеётся заливисто, едва не сгибаясь пополам, вызывая ещё большую тревогу. Его ведёт назад, и он чуть вовсе не падает на пол, но Мобэй-цзюнь успевает его поймать и притянуть к себе, а затем уложить всё ещё подрагивающее от смеха тело на кровать. Шан Цинхуа хватает ртом воздух, пытается что-то сказать, но выходит лишь сипение, перебиваемое тихими смешками. Окончательно успокоившись, он перекатывается с бока на спину, вытирает проступившие на глазах слёзы и морщит нос, с прищуром смотря на Мобэй-цзюня.       — Вы хоть понимаете, как сильно тогда меня напугали? Хотя это ладно. Я хотел вас отвести к заклинателям! Мой Король, ваша упрямость, что тогда, что сейчас, поражает. — он чуть приподнялся на локте, чтобы смотреть замершему над ним Мобэй-цзюню в глаза. — Что вы так смотрите, или я неправильно всё понял, Сяо?       — Ты знал. — как-то обиженно произнёс Мобэй-цзюнь.       — Нет, нет, Мой Король. Не знал, честно сказать, даже не догадывался. Но сейчас всё сложилось в одну картинку. — он примирительно провел рукой по его щеке. — На заколке нацарапан иероглиф Хуа, но так криво, что похож на трещину. — он вновь смеётся, но через секунду замирает, из голоса пропадает веселье, — Напугали вы меня тогда безумно, когда исчезли. Сутки вас найти пытался! Но больше уже задерживаться не смог…       — Куда ты тогда шёл? — задал Мобэй-цзюнь давно интересующий его вопрос.       — На Цан Цюн, поступать в заклинатели. Хотел и вас туда отвести, думал, вы со взрослыми так припираться не будете. — сказал он спокойно, после чего дёрнулся и сел, выставив палец вперёд. — Вы вообще, чем думали тогда? Соврали бы хоть что-то. Боюсь представить, что было бы, доведи я вас.       Мобэй-цзюнь отвел в сторону тычущую в него руку, перехватил Шан Цинхуа поперёк талии и подтянул к себе, уложив голову к тому на живот. Шан Цинхуа тихонько усмехнулся и вновь продолжил доставать из волос украшения, пальцами расчёсывая длинные пряди. На одну тревогу в жизни стало меньше, принять подобный расклад оказалось поразительно просто. Сильнее притягивая к себе Шан Цинхуа, он льнёт к перебирающей пряди руке. Любовь к прикосновениям тоже входит в список новоприобретённых вещей, таких как: зачатки совести, подобие сожаления и минимальное понимание эмоций.       — Откуда столько нежности, Мой Король? — спросил Шан Цинхуа, положив ладонь Мобэй-цзюню на щёку, через секунду, правда, он уже тряс этой ладонью в воздухе, пока на запястье продолжал белеть след от зубов. Следующий укус пришелся в бок, едва ощутимый из-за слоев одежды. — Я понял, понял! — дёрнувшись всем телом, защебетал Шан Цинхуа.