Залезь мне в сердце

Теплый свет от ярких цветных лент разливается по тесной спальне, что невольно придают атмосферу более напряженное положение. В комнате пахнет сигаретами и сладкой вишней, даже гадать не нужно было, кто и что здесь курил, всё и так было очевидно. Прохладный ветерок поступал в помещение из все ещё приоткрытой дверцы старого балкона, слегка развивая полупрозрачные занавеси. ••• Руслан глазками хитро стреляет и вынуждает Татищева приземлиться на край скрипучей постели. Юра сам невольно назад пятится, ноги с пола подобрав, однако не успевает полностью разместиться на постели, Енисейский элегантно и с наглым наслаждением усаживается Юре на слабые колени, что, признаться честно, еле выдерживали его вес. Долго терпеть тяжесть Татищеву не пришлось, его наконец повалили на постель. Он падает на многочисленные подушки и с недоверием выжигает в глазах Енисейского две бездонные дыры, наивно надеясь на то, что это поможет ему разлюбить изумрудные очи. А Руслан, пользуясь моментом, ненавязчиво нависает сверху, гаденько и самодовольно ухмыляясь. И Юра уже знает, что это означает, знает, чего Руслан хочет, и Юра знает, что если Руслан хочет, то он получит это в любом случае, но стоит ли торопить события, если у них впервые за долгое время есть нешуточная возможность насладиться не просто телами друг друга, но ещё и просто присутствием, вниманием. Юра скучал по Руслану: его красным и пёстрым, словно огонь, волосам, таким мягким и гладким, в которые зарывался пальцами с диким удовольствием, слегка оттягивая их назад, вынуждая Руслана взвыть от наслаждения, он скучал по его ядовитым губам, что спускают с себя так много острых, словно лезвие ножа, слов, они с каждым разом ранили сердце Татищева всё сильнее, и сильнее, казалось, что Енисейский совершенно его не щадил, но оба знали, что это не так, оба знали, что Руслан тоже скучал по своему горе-любовнику, может быть, даже сильнее, чем сам Юра по нему, но оба ни за что в этом не признаются, да и не до этого им сейчас, найдут ещё время высказать откровенные мысли, если захотят. Бледные и тощие руки тянутся вниз, к ширинке чужих джинс, они будто действуют уже интуитивно, зная, где можно и нужно дотронуться, куда лезть пока не стоит и где непременно надо отстегнуть, стянуть и приспустить. Их владелец всё с таким же упоением глядит в черные, словно безжизненные глаза, выискивая в них толику заинтересованности и желания. Но вот второй участник сие процесса явно не был рад удовлетворить тактильный голод, нехватку внимания и устронить пустоту в душе с помощью исключительно лишь секса. Разочаровывало ли это Руслана? Отчасти. Юра берет тонкую кисть чужой руки в свою ладонь и с паха плавно, позволяя ощупать выпирающие бедра, ребра и впалый живот, перемещает к груди, прижав к месту, где, очевидно, было расположено израненное до безобразия сердце. Оба молчат, в их глазах слов больше, чем может сойти сухих губ. Енисейский смотрит с непониманием, замешательством, но не спешит возвращать руку на прежнее место, на этот раз позволяет Юре сделать так, как хочется ему. И Татищев улавливает немое разрешение, тонкие губы его искривляются в еле распознаваемой улыбке. Юра руками выше ведет, оглаживая острые и хрупкие плечи, не давая Руслану возможность отстранить свою руку от вздымающейся груди. И Татищев холодным носом утыкается в горячую шею, ведя им вверх, умудрившись оставить на фарфоровой коже несколько трепетных поцелуев прежде, чем вновь пересечься с Русланом взглядами и, не помня себя от желания держать это горящее и непостоянное нечто рядом с собой, Юра первым касается чужих алых губ, целуя их так мягко, нежно и осторожно, что на секунду Енисейский даже перестает верить в реальность происходящего, однако сознание вернулось к нему в то же мгновение, как нижнюю губу слегка прикусили, игриво скользнув языком меж замкнутых губ. Здесь уже Руслан сам с удовольствием поддался, приоткрыв рот, довольно хмыкнув, зная, что этот поцелуй может бесстыдно затянуться на всю ночь, без возможности перейти к большему или же, наоборот, остановиться, но его это уже не так сильно волновало, ровно так же, как и Юру, который с таким упоением зацеловывал чужие губы до покраснения, не щадя ни себя, ни Руслана.