Скверна

Говорят — он прекраснее самих богинь красоты. Сунь Укун пленителен. Шаг отдаётся грацией — росписи златого на одежде алых, хны и морского тканей по земле шелестят, облегая тонкое, крепкое тело. Он улыбается — едва приметное движение губ — сласть обманчивая невинности и милосердия, чуть сощуренные линии глаз в бирюзовой поводке и обнажённые литого золота лисьи зрачки. Его волосы нежит ветер — огненные, пышные вихри по пояс, собранные в аккуратный лентой хвост. И он прячет лицо веером — оттенка спелого персика, губы — вишнёвые, сладкие и хохот-мелодия. Он словно выкован из нефрита, вырисованный рукой благословлённого художника — золотой цветок райского сада. И живёт — среди персиков, драгоценных камней самоцветов, пейзажа писанных колонн дворца. Закусывая фруктами, сладким, рыбой и упиваясь виноградными, дивными винами. Он король — легкомысленным, властным, но восхитительным — для глаз усладой — цветком. За то — вольного зверя нрав и хвост за одеждами — его прозвали Королём Обезьян. Он покоряет множества сердец юных дев и мужчин. Он покорил сердце Макака. Безжалостно, нагло присвоив — влюбил с первого взгляда, когда Макак бросил взгляд на картины в случайном храме. Среди благовоний рисовалась ладонь тонкая — держала спелый персик с нежностью нимфы, а другая рука побеждала демона, срубая голову в кровь. И капли рубиновые не касались одежд, обходя шёлк волос — не желая словно очернить божественное-святое. Макак понял сразу: он бог — непостижимое, недоступное, но смертное сердце горело пусть греховной, но страстью и года лишь распаляли огонь. Макаку было двенадцать. Прошло чуть больше четырёх лет. И он пролезает в райский сад. Тут деревья персиков всюду и облака, по которым можно ступать. Тут рисуются водопады и маленькие, игривые обезьянки нежатся в солнца лучах. Здесь — среди солнца и звёзд — стоит Укун, читающий книгу. И его пальцы гладят обложку, а взгляд устремлён на страницы. Он не слышит, как подбирается фигура смертного. Как Макак спускается с дерева рядом и запах гор, трав, персиков щекочет нос. Укун пахнет сладко-сладко. И очаровательно хмурится в недоумении, когда их взгляды комично встречаются. — Кто ты? — Он охает и сразу узнаёт — Макак смертный. — Дитя. Как ты попал сюда? Макак готов принять гнев Небес — самого Будды, если Укун продолжит смотреть — его изучать, пальцами поправляя монокль для чтения. — Меня зовут Шестиухий Макак, Ваше Величество. Укун ухмылку самовлюблённости за веером криво прячет. Восхищенье Макака волнует страстное эго и взгляд то и дело цепляется за уши цветные и вид презабавный обезьянки простой. — Ты пришёл, чтобы увидеть меня? — Угадывает с удовольствием и глаза щурит ехидно. Макак не скрывает, дерзит: — Да. Я всегда вами восхищался, Ваше Высочество. Позвольте остаться с вами. У Укуна спирает дыхание, а хвост так неблагочестиво дёргается под одеждами. Он хохочет мягко, с лёгким упрёком щёлкает веером, сворачивая. — Хорошо, ты мне мил. Я позволю остаться, если ты согласен быть моим слугой. И для Макака то — благословление. Укун учит его всему — сраженью, жизни в дворце и уходу. А остальному Макак обучается сам — что недоступно изнеженным ладоням божественным: шитью, готовке и уборке. У Макака — свои спальни и одежды — рубиновых, лиловых шелков. Он будит Укуна первыми лучами солнца, подаёт чай и кормит десертами ради одних искренних улыбок. Он наполняет каждый вечер горячие ванные и стоит у дверей купален, терпя всё похабное-дерзкое в своих мыслях. Укун любит его внимание — упивается, как в алкоголе. — Чему ещё мне тебя научить? — Он в халате стоит на фоне вечерних ламп и свечей, а Макак влажные волосы чешет посеребренным гребнем. — Вы и так подарили мне многое, Ваше Величество, — Макак отвечает, взгляд невольный задерживая на затылке, когда движется ниже по волосам, — многое мне показали и научили. Я не забуду вашу мудрость. — Уроки хороши, но нельзя забывать и о отдыхе. Когда ты в последний раз со мной развлекался? Макак смущён — не то предложением, двузначно составленным, не то улыбкой едва различимой — лукавой, когда Укун на него смотрит. — Тебе семнадцать в этом году. Ты ведь ещё не знаешь, какого это? Хочешь, я тебя обучу? У Макака голос тухнет где-то в горле и дрожь позорная бурлит-лопается между рёбер — внизу сходит жаром. У него алое от щёк до ушей, а взгляд мечется, стараясь не замирать на шее открытой и едва обнажённых ключицах. И у Макака страсть явная, жадная, но первая и невинная. Укун хохочет. — Коснись. Рука Макака ложится на грудь. Кожа бога — бархат мякоти, чуть тронутый мозолями шрамов. Он прочесть может выступившие худые кости, протянуть руку выше и несмело обвести вишнёвый сосок. Халат спадает с одного плеча, открывает больше — струится некрепко по телу. Ещё жаркому после ванн и сладко манящему — Макак пересохшими губами льнёт к шее. — Вот так. Теперь чуть ниже. Не стесняйся, попробуй, — Укун шепчет — пальцами ерошит волосы в знак одобрения и голос лоснится довольством. Макак языком скользит по яремной впадине, прикусывает рядом, губами жмёт кожу вокруг шеи — краснеющую от лёгких движений пальцев. И цепляет кадык, срывая шумный вдох. Дыханье Укуна сбивается. Глаза маняще заглядывают и дразнят распаренным золотом. — Хороший мальчик. Теперь избавься от лишнего. Макак запускает дрожащие ладони под шёлк — халат падает на пол и руки струятся по талии. Укун цепляется за край стола — не потерять равновесия. — Ниже, — сдавленный шёпот. Макак понимает команды — его когти впиваются в бёдра. Укун упирается в стену, когда их разводят. Сердце Макака гулким звоном пульсирует в голову. И взгляд заворожённый — хищника — изучает открытое тело. Это кажется опьяняющим сном. Он гладит, целует — убедиться, что правда. И почувствовать больше, сильнее. У Укуна глаза блестят наслаждением — от вида такого Макака. И хвост открытый сворачивается-елозит. — А теперь подготовь меня. Прямо здесь, — Укун опускает ладонь — глушит все мысли этой похабной картиной. Он разводит пальцами вход. Макак опускается на колени. Укун — прекрасен опылённым цветком. Благородство обманчивое и греховная смелость — они оба знают — неправильно, но Макак продолжает, поцелуями украшая разведённые бёдра. Укун бог, но желает оскверниться — отдаться с головой — смертному и смотрит полуприкрыто — в предвкушении жарком. Стонет не скрыто громко и пошло, когда язык Макака проникает в него. И прикусывает, лижет сладкие губы — дразнит, не давая отвести взгляда. Когда ладонью подцепляет хохол вороньих волос. — Ещё, давай. Какой хороший мальчик, — его шёпот эхом разносится по стенам. Макак чувствует, как дрожат ноги бога — сдерживаемые лишь им, когда тело готово вот-вот сползти по стене, прильнув к жару другого. И он отрывается — удерживает руками Укуна — целует изголодавшуюся кожу шеи, груди. Укун помогает с нижними одеждами. И собственный жар — невыносимый, чувствительный. Для Макака впервые — так много, так сильно — развратно. Все мысли горячие, дерзкие, а Укун — слишком доступный. Макак задыхается — дышит ломко, смущённо. — Очаровательно, — шепчет Укун и трётся об возбуждённое-твёрдое Макака. Срывает стон — ловит его губами и целует языком — искушённо, голодно. Макак проникает. Он гладит живот, наполняя длиной до конца. Укун сжимается, обводит плечи и утыкает его голову в грудь — чешет волосы пальцами. Он даёт им обоим секунды, после — шепчет в макушку: — Макак, продолжай. И срывается первым стоном. Укун обнимает — нуждаясь, моляще, а Макак вжимает в стену крепко и движется, снося удовольствием голову. Укун податливый. Лицо благородное перекошено запретным экстазом — возбуждающим, сладостным. Стоны нескромные душным жаром полнят комнату. Макак не смел мечтать о таком в самых постыдных фантазиях. — Я делаю… всё правильно, Ваше Величество? Ответом служит влажный стон в горячие губы. Укун шепчет: медленно, быстрее, вот так, продолжай. Он выбирает темп и показывает Макаку, как надо — как приятнее будет обоим. И он подставляется лицом в стену, когда Макак закидывает одну из его ног на плечо и толкается несдержанно-грубо. В нужную точку. У Укуна — слёзы красиво брызгают кристаллами с глаз. И тело содрогается в стонах — у него нутро пульсирует-сужается эйфорией. И Макак влюблён до безумия — знает, что единственный заслужил это видеть и ощущать. Он присваивает Укуна. Ласкает и ловит всхлипы. — М-Макак… пожалуйста… внутрь!.. Он кусает в открытый, так желанный затылок. И Укун пачкает семенем его ладонь. Обмякший, дрожащий — такой сладкий до дрожи любовной в желудке. Макак целует, берёт, прижимает. Он оскверняет — божественное-чудесное в Укуне и наполняет собой. Вдыхает их смешанный, жаркий аромат, сделав Укуна своим. И слизывает кровь с обкусанных им же губ. — Моё божество, — шепчет Макак, когда прижимает Укуна после — на постели и целует рыжие волосы. — Мой Укун. И Укун устало хихикает. Такой смущённый, влюблённый и счастливый искренне — каким его не видел никто, кроме Макака. — Мой смертный, — он целует Макака в прикрытое веко, — мой дорогой Макак. Теперь мы связаны Небесами.