У моего солнца ледяные руки

— Хах, спасибо, Фир, ты солнышко. — Ты улыбаешься скелету, умиротворенно и счастливо, хотя глаза все еще красные и блестят от пролитых слез. — Ага, как же, с моими ледяными руками. — Парень посмеивается, сам же усмехаясь саркастично и несколько печально... Ты не знаешь отчего у него такая улыбка, но это заставляет потупить взгляд себе под ноги, пиная камушек, что оказался на пути. Он оставляет на белом носке замшевых кед грязный след и от этого становится ещё более неловко. — Пх, глупышка, держи. — Парень снимает с плеча рюкзак, который брал сегодня с собой на работу и протягивает пачку влажных салфеток. Холодная рука обхватывает плечо, отводя к краю тротуара, давая тебе спокойно протереть обувь, чтобы потом не пришлось отмывать их слишком долго. А тебе становится стыдно настолько, что щиплет в носу от подступающих снова слез. Ты ничего толком не знаешь об этом парне.

***

На улице весна. Мир звенит своими красками и полнится жизнью, особенно сейчас, когда все вокруг просыпается ото сна, согреваемое солнцем. Оно греет лицо, но не душу. Так хочется вдохнуть полной грудью, не чувствуя тяжести, что несформированным в причины камнем лежит на ней. Давит и душит. Хочется жить и веселиться. Наслаждаться приходом долгожданного тепла, ведь у тебя было столько планов на него. Столько надежд. Но ноги едва плетутся по тротуару, а сил совершенно не прибавилось даже когда солнце выглянуло из-за бесконечной серости облаков зимы. Мимо бегут люди, задевают тебя плечом и извиняются, поспешно нагоняя друзей, а твоя улыбка, что была насильно выдавлена до этого в попытке... хоть как-то "привить" себе хорошее настроение и радость, искажается. Губы сжимаются в тонкую полосочку, а сама ты тихо скулишь, потому что снова больно. Не потому что тебя толкнули. А потому что ты не можешь жить. И не знаешь уже хочешь ли. Ведь изо дня в день надежды начать жить и перестать существовать рушатся. Тебе больно, словно душу внутри кто-то сжимает и скручивает. Рвет на части, желая сделать как можно больней. Слезы, что казалось, кончились, снова льют по щекам в беззвучных рыданиях и все, что ты можешь – отойти с тротуара, плечом припадая к дереву, спрятать лицо от прохожих, не потому что не хочешь показывать слезы, а потому что не хочешь, чтобы тебя трогали. И снова плакать. Слезы сами градинами бегут по щекам, размывая картинку под ногами – грязная земля и едва пробивающаяся зелёная трава, словно размытая грязно-желтая печать приговора: ничего не выйдет. Ты уже не будешь жить как раньше. Чувствовать как раньше. Не сможешь понимать свое настроение, которое меняется по дуновению ветра, то превращаясь в бурю, что ломает все вокруг или внутри тебя самой, то обращаясь полным штилем... Заставляя думать и с опаской ждать откуда подует следующий ветер. В каком направлении занесёт и... появится ли вообще или так и оставит умирать в пустоте, что оседает в душе и разуме. Оседает болью и мыслями самыми плохими и отвратительными... в те моменты, когда ты вообще можешь что-то чувствовать. Слезы резко кончаются, как и воздух, который вдыхается со свистом – словно проход ему в лёгкие закрыт и это выгоняет в тихую панику. Она – одно из самых ужасных вещей, что ты испытывала. Страшно, дышать невозможно и этот страх все больше сковывает дыхание. И вместе с ужасом перед тем, что ты можешь задохнуться... эта паника на краю сознания перекликается с ледяным чувством. Мысль, которую словно нашептывает часть сдавшегося сознания и личности. Ты не особенно против, если сейчас действительно случится "самое страшное". Это сделало бы все гораздо легче. Не только тебе, но и семье, с которой ты живёшь. Единственной интернет-подруге, которая помогает ещё как-то держаться, но... все время есть мысль, что ей было бы легче и проще без тебя. Без жалоб. Без мыслей, что, наверняка, топят не только тебя. Руки сжимаются до боли в кулаки, глуша жжением то, что творится внутри. Хотя... нет, это едва ли работает, ведь с этим не справлялся и нож, который ты давно стараешься не брать в руки, понимая, что... это станет одним из поражений в этой борьбе. Мысли мелькают и обрываются в самом начале, так и не оформившись даже в пару слов. Ускользают, стоит попытаться вспомнить, а что там должно было быть, а в ушах шумит, глуша звуки вокруг. Похоже на дождь. Только этот купол ломается, когда на плечо ложится холодная рука, а стоит поднять голову, тебе улыбается парень. Монстр. Ты его не знаешь совершенно, но в нежно-персиковых глазах темнеют шоколадные сердечки и неожиданно это вызывает твою улыбку, потому что выглядит мило. А ведь он скелет – многим неприятны эти монстры, ведь для людей они... сродни символики смерти. Но ты видела в этом свою красоту. Они эстетичны, а этот парень и вовсе очень красивый, ведь на топлёномолочных костях перемигиваются персиковые веснушки. И неожиданным пониманием становится, что они имеют форму четырехконечных звёзд. Таким же неожиданным как то, что скелет совершенно не против того, что ты так на него пялишься. Не смеётся над этим, а просто мягко улыбается. — Я Эфир.

***

Он представился тогда, тепло улыбнулся и ты уже не вспомнишь, как и о чем завязался ваш первый разговор. Помнишь только его взгляд. Не такой как у других. Эфир уже тогда понимал, что происходит с тобой, видел, что ты тонешь, но смотрел не с осуждением или непониманием, сочтя странной, глупой или ещё какой-то не такой. Он словно не имеет ожиданий и представлений о том, каких людей увидит на улице. Как они должны вести себя или выглядеть. И потому, он принял тебя тогда, став тем незнакомцем, которому можно вывалить абсолютно все мысли, ведь вы больше никогда не увидитесь. Только... слишком участливым он оказался или, черт знает, что ещё. Но Эфир принимал тебя с тех самых пор. А ты не знаешь о нем ничего. Ни того, что его гложет. Ни того, отчего у него была такая улыбка сейчас. Ни даже того, почему он подошёл к тебе в тот день. — Эфир, слушай-... — Ты начинаешь раньше, чем успеваешь подумать, и парень уже смотрит на тебя вопросительно, а ты точно знаешь – он не отстанет, не даст спустить на тормозах, вытянув то, что ты хотела сказать. Но становится до жути неловко, ведь... хоть он и звал тебя в гости, вдруг он передумал? Да и стоит представить себя дома у этого парня и становится совершенно не по себе. Он приходил к тебе уже ни раз, но "на своей территории" тебе было спокойней. — Ну, что такое, Рия? — Спрашивает, подталкивая говорить, но его голос ласковый, а взгляд мягкий. И только этим он говорит, что не станет смеяться и не осудит. Не сделает или не скажет того, что ты будешь прокручивать в голове бесконечно, чувствуя себя глупо. — Ну, ты в гости приглашал, если не передумал... — Ты сминаешь в кулаках рукава толстовки, опуская взгляд и в который раз понимаешь – он тебе очень нравится. И от этой мысли снова к глазам подступают слезы, ведь... да кому ты такая нужна. В носу щиплет и глаза почти застилает влага, но сильф довольно улыбается, обнимая тебя за плечо и притягивая к себе. — Ещё чего, ни за что не передумаю. Давай тогда закажем чего-нибудь, я хочу есть. — Скелет посмеивается, явно довольный и утягивает тебя во дворы, чтобы через них дойти до его дома. Эфир рассказывает, как прошёл его день, шутит вместе с тем, заставляя непрерывно улыбаться и смеяться и тебя. И так легко завязывается разговор, в котором ты чувствуешь себя комфортно и, даже полностью потеряв уверенность в себе, рассказываешь подобную ситуацию из жизни, рассуждаешь о том, как стоит или нет поступать, а парень полностью разделяет твоё мнение, дополняя шутками. И так легко с ним, так приятно смотреть на его улыбку, освобождаясь от навязчивых мыслей, но ровно до тех пор, пока ты не оказываешься в чужой квартире. Мнешься на пороге, пока Эфир звенит ключами, скидывая их в плетеную корзинку на тумбе и разуваешься только когда понимаешь, что уже слишком давно стоишь подвиснув. — Какая же ты маленькая, это мило. — Парень мягко посмеивается, забирая у тебя жилетку, которую ты просто не доставала повесить на крючок и скелет делает это за тебя, совершенно не стесняясь вжать собой в куртки. А ты совершенно теряешься, особенно, когда душа ёкает от запаха того, к кому так трепетно тянется. Сладкий, немного горький – Эфир курил сегодня сигареты. Манго и перечная мята. И ты надеешься, что он так привык к этому запаху, что не почувствовал того, что ты теперь используешь такие духи для дома, ведь это напоминает о нем. — Чай будешь или дождёмся доставку? — Парень улыбается, мягко обхватывает запястье и утягивает за собой в гостиную. Тут довольно пусто, но пахнет Эфиром и ты бросаешь на него растерянный и мечтательный взгляд. Тонкие ключицы и оголенное плечо, пальцы, бегло нажимающие на экран смартфона, чтобы заказать поесть. Он такой красивый... и на его фоне ты особенно чувствуешь себя гадким утенком. Садишься в углу дивана, поджимая ноги и смотришь стендап, что он включил фоном. Это вызывает улыбку, ведь вы смотрите одно и то же. Возможно... прежняя ты могла бы добиться его. Могла бы заинтересовать. Улыбкой, уверенностью и энергией, что направлялась то в бесконечные идеи в творчестве, то в спонтанные желания сесть на велик и уехать загород. Желанием обсуждать все и вся, учиться чему-то и пробовать новое. А сейчас... вы даже не можете поиграть в приставку, которую сильф так любит, ведь... ты знаешь, что не только поражение, но и просто то, что ты не умеешь и не сможешь запоминать сразу все кнопки для управления, с большой вероятностью, доведет до слез. За то как просто с ничего ты начинала плакать было уже ужасно стыдно перед Эфиром. Но он каждый раз успокаивал тебя. И вот сейчас ты поднимаешь взгляд от колен, а этот скелет смотрит тебе в глаза. Он совсем близко – подкрался беззвучно, почти зажимая тебя в уголке дивана, что создаёт своей формой островок в гостиной. — М? — Почти мяукаешь от растерянности, глядя в персиковые огоньки и снова щиплет в носу – так хотелось бы, чтобы эти сердечки в них были адресованы тебе. — Ну что такое, малыш, ты грустная. Хочешь уйти? — Спрашивает сильф и тянется, смахивая с уголка глаз слезинку, что выступила именно от его вопроса, ведь... он так часто звал тебя, хотел, чтобы ты пришла и теперь в его глазах видно грусть, несмотря на то, что он её показывать не хотел. Молчишь, прислушиваешься к своим ощущениям, окидывая взглядом комнату и шмыгаешь, но мотаешь головой отрицательно. — Нет, прости за это... — Вздыхаешь, поджимая губы, понимая, как ему должно быть, надоело твоё скачущее настроение и слезы. И страшно смотреть ему в глаза. Страшно увидеть во взгляде подтверждение этим опасениям и страхам. — Не извиняйся, все хорошо, Рия. — Парень говорит тише привычного, мягко и ты таки поднимаешь на него взгляд, а он смотрит на часы. — Ты много плачешь, может, тебе пора выпить лекарство? — Спрашивает, а сам сжимает осторожно твои пальцы, в жесте поддержки. — Ты не мешаешь, слышишь? — Говорит, уже зная каждую твою мысль и опасение, а ты снова роняешь слезы, кивая ему согласно – действительно пора пить таблетки, видимо, поэтому на тебя накатывает волна за волной. — У меня есть бананы и яблоки, что тебе принести? — Эфир садится, спуская с дивана ноги, с намерением принести перекус, что был необходим перед таблетками, но он все ещё держит твои пальцы. И его рука такая приятно холодная, она словно не даёт этим утонуть в эмоциях, которые волнами накрывают душу, без особой причины выводя на эмоции и ты просто рада, что это не истерика, когда ты плачешь навзрыд, словно ребёнок, без возможности остановиться, потому что душу разрывает в такие моменты. Разрывает чем-то неоформленным в конкретные эмоции, лишь боль, названием которой является твой диагноз. — Яблоко... и у меня в рюкзаке есть лимонад- — Отвечаешь, севшим голосом, чувствуя, как на смену волне пришла апатия. Эфир это видит и поднимается с места, потрепав ласково по голове. — Хорошо, малыш, сейчас. — Сильф поднимается с места, а ты растекаешься в уголке дивана, уложив голову на высокую и мягкую спинку. И единственное, что чувствуешь теперь – едва различимое тепло от этого прозвища. Бывали моменты, когда ты его смущалась, проклинала даже, ведь оно даёт ложную надежду на что-то. Но как же все-таки оно грело измученную влюбленную душу. Влюбленную...? Да, пожалуй, твоё "нравится", давненько оформилось в совершенно другое чувство. Только сейчас именно полная пустота эмоций даёт это признать самой себе. И в то же время пугает, что определяешь ты это хладнокровно и... словно вовсе не по своим эмоциям. Будто глядишь на человека со стороны, зная, что он чувствует, ведь именно сейчас... ты не чувствуешь ничего. Усмехаешься – в таком состоянии ты запросто могла бы признаться ему. Усмешка тут же тает, будто не была твоей. Словно нарисованная, ведь взгляд не изменился ни на миг. И мысль прерывается тем, что глаза заболели... пересохли от пролитых слез и теперь в них будто... что? Песок. Да, именно так. Закрываешь глаза, вспоминая, о чем ты только что думала. Эфир... его лицо, но без улыбки... ах, да. Признание. Ты могла бы сказать ему, но от человека в таком состоянии признания получить не хочет никто, будь он даже влюблен ответно. А Эфир не влюблен, так что... это не имеет смысла. Но он и не нужен, ты просто могла бы. Это просто мысль, потому что даже если захочешь сейчас сказать что-то... это вряд ли получится. Язык прилип к нёбу и отказывается отлипать. — Держи, Рия. Все нормально? — Парень протягивает тарелочку с яблоком нарезанным на дольки, на столик ставит стакан газировки – не твоя, налил своей, оставив твою на другой раз, ведь таблетки очень большие и горькие. Гладит по голове, а ты, вяло глядя на него, лишь чувствуешь, что хочешь спать. От его жеста еще больше. Киваешь согласно – апатия лучше слез, ведь слезы приводят к ужасным мыслям, что не оставляют потом никогда. Только если они не будут настолько серьёзными и пугающими, что мозг просто решит стереть их. Но тогда из памяти пропадёт и добрая половина дня, если не весь, словно... ты его проспала. И день тебе лишь приснился. Эфир садится рядом. Совсем близко, так, что в итоге обнимает. Гладит плечо, а ты хмуришься – не нравится, что не чувствуешь ничего сейчас, ведь обычно от каждого его касания душа дрожит и теплеет приятно. Но сейчас ты чувствуешь лишь тепло его тела. Эфир очень тёплый, несмотря на холодные руки. Ты представляешь невольно, как в костях, словно по венам, бежит ток магической перламутровой крови и вяло жуешь яблоки. Тебя даже не пугает сейчас эта мысль, а ведь когда он сломал руку, твои собственные потом от вида его синей крови ещё долго ходили ходуном. Не только в моменте, но и каждый раз, стоило вспомнить. Не доедаешь яблоко, убирая тарелку, ведь их не особенно любишь, а затолкать в себя сейчас что-то, что ты не любишь из еды довольно сложно. За то любимое, черт возьми, ешь едва не ведрами, жирная корова. Моргаешь, вздыхая, ведь сейчас эта мысль даже не причиняет боли, хотя обычно доводит до истерик, словно злой внутренний голос. Эфир протягивает таблетки и стакан, помогает выпить все это и улыбается мягко, видя, что ты часто и долго моргаешь. — Поспи, все хорошо. Можешь остаться потом у меня, если хочешь. А сейчас проснёшься, может, настроение получше станет хоть. М? — Сильф склоняет голову к плечу, и это так по птичьи мило выглядит, выдавая его происхождение, что удивительно, почему он больше не имеет признаков родства с этими духами. — Угу... прости и... спасибо. — Слова произносятся лишь сиплым шепотом и то даются с трудом, а Эфир снова улыбается ободряюще. Достает из-под сиденья небольшую подушечку с красивого цвета плюшевой наволочкой и такой же плюшевый плед. — Хочешь, дам футболку? — Спрашивает, а ты неопределённо пожимаешь плечами, на что парень, отдав тебе подушку, уходит в соседнюю комнату, тихо там шурша. Ты слышишь только это, а в голове нет мыслей, пока немигающий взгляд вперился в нежный блестящий ворс красновато-шоколадной подушки в руках. Эфир приносит футболку, а сам тактично уходит из гостиной, снова шурша на кухне, пока ты переодеваешься. Руки едва шевелятся, толстовка кажется очень тяжёлой, так что снять её действительно приятно. Словно с плеч убрали неподъемный груз. Глаза немного жжет, когда ты их наконец закрываешь, но холодная рука на голове отвлекает. Эфир сидит рядом и гладит тебя по голове, перебирая волосы. Ты не любишь их, хотя раньше это была самая любимая часть твоей внешности. Болезнь сгубила не только душу, но и здоровье физическое. Теперь волосы, от природы не особенно мягкие, похожи на солому... Но так считаешь только ты. В телевизоре звенит заставка игры, а под щекой довольно приятная ткань подушки... как же называется этот цвет? Ты такой очень любишь. И Эфир тоже, ведь цвет бургундского вина – это цвет твоих глаз. Тебе совершенно ничего не снится. Ты и не совсем спишь будто. Слышишь, как гудит мотор машины в игре Эфира, как там же звенит металл мечей, стоит парню сменить игру. Он иногда тихо шуршит рядом, кажется, поправляя на тебе плед. Ты не знаешь этого, но он долго смотрит на тебя, любуясь умиротворенным личиком, ведь так больно было смотреть на то, как оно искажено слезами. Болезнью, что не даёт тебе показывать себя настоящую, но он знает, какая ты на самом деле. Пусть ты того не замечаешь, но увлекаясь в разговорах с ним, ты иногда становишься прежней собой. Глаза блестят волнами эмоций, улыбка немного саркастичная, но добрая и сама ты... выглядишь для него настоящим солнышком, которое у него скоро снова украдут тучи, затягивая блеск во взгляде туманом апатии или пасмурностью слез. И он так сожалеет, что ничем не может помочь тебе, что ты и представить не можешь. А он никогда не скажет, потому что не хочет, чтобы ты навязала себе из-за этого чувство вины. Плакала из-за него. Он знает, что ты плакала из-за его слов. Не потому что они злые или обидные, а потому что ты сейчас не можешь адекватно все воспринимать. И ты сама это знаешь, а потому тех слез ему не показала. Прячешь от него такое, но он все знает и старается не бояться говорить, потому что бояться говорить тебе что-то — плохая идея. Это приведёт к тому, что ему будет нечего сказать тебе совершенно. Хах, не то чтобы сейчас что-то толковое было, но... — Я надеюсь, тебя не будет так топить тишина, если говорить хоть что-то... — Парень снова поправляет на тебе плед, а затем поднимается, чтобы встретить курьера, которого отслеживал по карте, чтобы он не разбудил тебя звонком в дверь. Только ты и слова самого Эфира слышала, пусть и неразборчиво, а стоит открыть глаза, то и вовсе кажется, что они были сном. Сонно смотришь в потолок, а после садишься на диване, чтобы не вырубиться снова, ведь песок в глазах так и толкает закрыть их снова. Но так не хочется упускать время с ним. Эфир входит в гостиную и на секунду замирает, глядя на тебя, отчего становится неловко: как ты спала? Говорила во сне, открыла рот или и вовсе храпела? Ты не знаешь делаешь ли так во сне, но вся твоя неуверенность заставляет сжаться в комочек в углу дивана, натягивая на себя плед. — Как ты себя чувствуешь, малыш? — Спрашивает сильф, поставив на стол кучу пакетов из доставки, и снова мелькает эта навязчивая мысль, что ты хотела бы как Эфир – есть и не толстеть и только потом неспешно в голове всплывает вопрос парня. Медленно моргаешь и немного вяло, но улыбаешься ему. — Апатия прошла, мне лучше... — Ты вздыхаешь и отпускаешь взгляд, чувствуя, как вместе с этими словами возвращается давящее чувство, что словно стискивает душу. Сжимает огромной лапищей грудину, выдавливая воздух и не даёт вдохнуть полноценно снова. Давит, заставляя задыхаться не столько от нехватки кислорода, сколько от дискомфорта и нервозности, которая всегда приходит с этим чудищем, что не даёт вдохнуть. На виски давит и иногда словно изнутри о них бьются волны, рождая странное, неприятное ощущение в затылке и теле, будто противная вибрация после удара в гонг, которым является твоя голова. Ложишься обратно, поджимая к груди ноги и не важно, что дышать от этого лишь тяжелее. Не важно, ведь сейчас тебя волной накрывает то, с чем ты почти сдалась бороться, когда в твоей жизни появился Эфир. Настолько надоело пытаться, что хотелось, чтобы это уже закончилось. И вот сейчас оно снова накрывает с головой, словно невидимый кокон, ограждает тебя от окружения, что становится абсолютно неважным и блеклым, серым почти. Даже звуки приглушаются, как и дыхание, что становится поверхностным и до нервирующе недостаточным. Отдалённо слышишь, как Эфир поспешно открывает окно, впуская в комнату свежий воздух, позволяя вдохнуть все еще недостаточно, но ощутимо лучше и это даёт возможность немного унять поднимающийся шторм, а стремительно посеревшие краски чуть потеплели. Становится немного спокойней и ещё лучше, когда сильф садится рядом и гладит по голове. Убирает прядку волос за ухо – его пальцы приятно холодные и это тоже работает как глоток свежего воздуха. Его кости и глаза не хочется видеть серыми, ведь у них такие теплые и приятные оттенки. — Ну как, малышка, получше немного? — Спрашивает, а тебе снова неловко и стыдно, хочется спрятать собственное лицо, ведь ты наверняка выглядишь сейчас ужасно. Глаза печёт, словно в них песок, и ты закрываешь их, тихо угукнув в ответ, а на щеку ложатся холодные тонкие пальцы. Косточки Эфира нежные, даже похожи на кожу, но более гладкие... словно лепестки шиповника, цветки которых ты когда-то собирала чтобы заварить чай. На одном из пальцев чувствуется щербинка старой трещины и ты горько улыбаешься. У этого парня столько шрамов, а он бережно клеит пластыри на твои, не давая рассыпаться в пыль. И зачем ты ему такая проблемная сдалась? — Эфир... — Тихонько зовёшь его, и сильф улыбается. — Мм? Что такое, котёнок? — Скелет устраивает тебя удобнее, разгибая ноги, словно напоминал их вытянуть, позволяя нормально вдохнуть, только вот это прозвище... От него иголочки в носу и слезы едва не наворачиваются на глаза, только вот ты сдерживаешь их, потому как стыдно заплакать перед этим парнем, от ласковых слов, что он говорит. Сопишь, жмуришься, но это чувство успокаиваешь, грустно усмехнувшись. — Да какой из меня котенок... — Бормочешь и к концу фразы голос все равно дрожит плаксиво. — Эфир, скажи, зачем я тебе сдалась? С этой своей проблемой, со мной толком не поговоришь ни о чем, не повеселишься. Я порчу настрой своими перепадами настроения, а ты такой... ласковый и заботливый, не- несмотря на все это. Называешь меня малыш, гладишь, хотя я... я же ни в какое сравнение с тобой, Эфир. Ты красивый, а я толстая и вечно с мятым лицом, словно не спала месяц. Я же- вообще не заслуживаю того, чтобы с моими то тараканами ты обратил на меня внимание. — Предательски слезинка все же бежит по щеке к концу фразы и капает с кончика носа на некогда изрезанные руки в которые ты вперилась взглядом. Который все же поднимаешь, срываясь на шепот, глядя в обескураженные персиковые огоньки, в которых немного дрожат шоколадные сердечки, как жаль, адресованные не тебе. — Так почему, Фир? — И вопреки ожиданиям, ответом становятся вовсе не слова. Парень наклоняется и осторожно сгребает тебя в объятия, и в этот момент тебе кажется, что ты совсем малышка в сравнении с ним. Большая ладонь ложится на голову, погладив и путаясь пальцами в непослушных волосах, пока вторая, о боже, прижимает ближе за талию, обхватив через всю спину. — Котенок, ещё какой, Рия. Ты же такая нежная, малышка, которой нужна поддержка и помощь. — Скелет гладит тебя по голове и спине, да усаживается так близко, что прижимает к своему боку, перекинув руку через плечо. Ладонь у него холодная, но сам он теплый-теплый, горячий почти. — Я совсем не такой, каким ты меня отчего-то видишь, Рия. Я же... мх, я хрупкий. — Парень обреченно вздыхает, уткнувшись носом в твою макушку, накручивает прядь волос на палец неспешно, пока ты сидишь, замерев, словно мышка, уткнувшись в его грудину и прислушиваясь к каждому его слову. Кажется, словно все это не правда, а мысли скачут от одного к другому. Мягкость его свитера, который пахнет сигаретами, кажется, он стал чаще курить, но все еще потрясающе сладко пахнет манговой жвачкой и ментолом и этот запах... так плотно уже ассоциируется с ним, его спокойным голосом и взглядом. Словами, которые всегда тебя успокаивают и помогают почувствовать себя лучше, что и сейчас это успокаивает взволновавшуюся душу, приглушая звон в голове. — Я легко ломаюсь и не... не могу многого из того, что хотел бы мочь делать, будучи парнем, чтобы... защитить. Ты говоришь, что с тобой не повеселишься, но, Котенок, я ведь такой же для всех. Только ты с этим справишься обязательно, а я... Я навсегда останусь тем, кому многое в этой жизни под запретом. Со мной не поделать обычных вещей, какими занимаются обычные люди и монстры, веселясь. Будь то покататься на чем-то, прыгнуть с пирса в воду летом, да и простая прогулка может быть испорчена неосторожным движением. И честно говоря, малышка, я очень боюсь, что когда ты поправишься, то я стану для тебя скучным или того хуже – якорем, который не позволяет делать то, что хочешь, и в конце концов... я боюсь, что из-за меня, чувством долга передо мной, которое ты испытываешь, ты снова начнёшь тонуть в этом. Это то, чего я в жизни не пожелаю тебе, котёнок. — Эфир вздыхает, обжигая твою макушку горячим выдохом и усмехается печально, пока ты моргаешь растерянно, перебирая тот поток мыслей, что парень озвучил. Мыслей, которые, очевидно, мучали его не один день. И он улыбался тебе, несмотря ни на что. Делал это действительно искренне, заботился, но... все равно боится, что сам станет тебе обузой. Ненужным и... от одной мысли, что этого парня может когда-то не оказаться рядом, снова щиплет в носу, в слезы просто невозможно сдержать. Они градинами катятся по щекам, намочив свитер парня, который отстраняется, растерянно заглядывая в лицо, спешит стереть слезы холодными пальцами, одну ладонь уложив на щеку и не позволяя опустить голову. Знает, что ты не любишь себя особенно в такие моменты. Знает, что не хочешь показывать заплаканное лицо. — Ну-ну, тише, котёнок, ты красивая, слышишь? Плачешь ты или нет, растрепаны ли твои волосы или уложены, сколько бы ты не весила. Ты красивая. Мне нравится то, какая ты. Твоя улыбка, честный взгляд и то, какая ты мягкая. — Парень посмеивается, но точно не шутит, успокаивая тебя и не позволяя спрятать лицо. — Что случилось, почему ты расплакалась, котёнок? — Эфир улыбается тепло, обхватив личико за щеки холодными ладонями и это успокаивает хуже его слов, которые разливают приятное тепло в груди, но все равно хочется плакать от того, каким... потрясающим и трогательным был этот монстр. — Я- я не представляю, как буду без тебя, Эфир. Одна мысль об этом... — Всхлипываешь, снова не сдержав слез, которые так и оседают парой солёных капелек на пальцах скелета, что смотрит на тебя пораженно, но тут же расплывается в улыбке и раскатисто урчит, не сдержав порыва радости, вибраций рвущегося наружу. — Рия, ты спрашивала почему я все это делаю? Ответ очень простой, хотя я боялся до этого озвучивать его откровенно. Волновался за тебя, но теперь я вижу... — Парень тянется ближе неспешно, ткнувшись осторожно своим носом в кончик твоего, задержавшись так надолго, позволяя осмыслить этот жест сильфов, о котором он тебе сам и рассказал когда-то... Душа опускается в живот растаявшим комочком от понимания, что парень признал тебя одним из самых близких и дорогих ему существ, но тут же вздрагивает и мигает ярко, быстро забившись, когда парень своевольно оставляет на губах короткий, невесомый поцелуй. — Я люблю тебя, мой котёнок. Ты... ты же будешь со мной, Рия? Замираешь растерянная и смущенная, но вместо ответа тянешься, оставляя такой же поцелуй на зубах скелета, который стирает с уголков глаз слезинки холодными руками, счастливо посмеиваясь и тепло улыбаясь. Он стал твоим солнцем в тот день. И будет им до последнего, вытянув из той пучины в которую ты провалилась. И сама того не зная, ты дала ему причину не упасть и не погаснуть в ней самому.