Клевета

Клятва, данная в гневе, имеет двойную силу; ласка, взятая приступом, губит сильнее яда. Угодила единожды в гетманскую немилость — не помогут отныне уловки, слова и взгляды. Знаю всё: как ночною кукушкой влетев в покои, опускалась на ложе, шепча горячо и хлёстко, дескать, я, его друг, замышляю творить лихое, подбивая разгульный народец на перекрёстках. Вопрошала вполголоса о предстоящей раде, о казацкой верхушке, чья злоба клинков страшнее, — знать, хотела меня изловить на сермяжной правде, ан силок хитроумный твою опоясал шею. А давно ль под венцом обещала любить до гроба, усмирять любопытство, не спрашивать о грядущем? Я стоял позади, подле сердца дремала робость, а постыдная зависть до трети прогрызла душу. Из меня никудышный свидетель, но лучший ворог, моей желчи довольно для вновь разожжённой распри. В дальних землях скликают советы, войска, соборы, за каёмкой востока плетут череду напраслин — отчего же наш край, протянувшейся жёлтым полем, изрешеченный пулями, выжженный и кровавый, до сих пор несвободен от трёхвековой неволи, носит тяжеие цепи нужды и недобрый славы? Я отвечу, родная, хоть ты это знать не хочешь: клевета твоя сделала больше, чем плеть и пламя. Покидай этот дом на излёте девятой ночи по дороге, усеянной нашими головами.