ballet dancer

***

В гримёрной светло настолько, что глаза слепит с непривычки после полутемных коридоров. Дверь, что удивительно, не скрипит и мягко открывается. Кто-то очень хорошо смазал петли, что ни одного лишнего звука не издается. Это на руку крадущемуся, как кот, Серёже, что, выставив на всякий случай руку с Хразом наперевес, заглядывает внутрь. Обилие цветов и запах духов обдает громадной волной. Скорее всего, здесь была лучшая прима. Ну, или прятался целый ансамбль, раньше, шутливо и переливчато прогоняя вслух партии и последовательность артистов в спектакле. Сейчас же здесь бездушно и пусто. Почти. У самого угла стоит одинокая фигура с очень знакомой шевелюрой. Удивительно, как можно было так легко наткнуться на гения инженерной мысли, только зайдя на территорию Театра. Проморгали его что-ли по камерам? Оставалось только радоваться такой вот явной промашке. Когда ещё так повезет? Нечаев ухмыляется своим мыслям и опускает левую руку, оперев другую на свой бок. Хотелось подождать и посмотреть, что будет дальше. Да и куда торопиться, когда все уже подано на блюдечке с голубой каёмочкой? Витя же совсем не заметил, что в помещении резко прибавилось количество людей и нелюдей. Он с усталостью и полупотухшим задором в глазах разглядывал вешалки. Костюмы…их было не то чтобы много, ведь нынешние примы в них не нуждались, так как напяливать на роботов цветастые тряпки было бы излишне странно. Ему же самому они были нужнее. Ткань каждого элемента гардероба балерин была сделана из очень дорогих по меркам среднего достатка граждан СССР. Она была безумно мягкая, приятно ложилась на кожу и стекала ровно по фигуре, потому что все до единого было сделано под заказ. Стефан расстарался и выбил финансирование у кого только можно, не брезгуя любыми связями и уж тем более Сеченовым. А как он был тогда доволен, что бегал и светился целый день. Петров застывает над серым атласом и тянет вешалку на себя. Золотистые нитки и изумрудные вставки гладят его подбитое сейчас эго и радуют взгляд. Образ до боли знаком и до боли забыт всеми. Ему обещали, ему клялись, что вот-вот и можно будет выйти в нем. Стефан поддался уговорам и пригласил швею. В голове четко отпечатались порхающие, как крылья бабочки, руки женщины, что закусив от упорства губу, снимала мерки. Она тогда похвалила ширину бедер и разворот плеч. Сказала, что костюм будет к лицу, особенно к глазам. «У вас такие очаровательные крапинки вокруг зрачка, будто светлячки вокруг потухшей лампы собрались». Первый и последний комплимент, что слышал инженер в своей зрелой жизни. Ласточкин только посмеивался и стучал по плечу, отводя взгляд в сторону. Его мысли занимал заглянувший под шумок Штокхаузен с «проверкой». Под их курлыканье обделенный вниманием, очень уж загрустил. Не так радостно было кивать на слова разошедшейся швеи.       — Вот мы и встретились снова. Спасибо, что хоть не выбросил, сволочь. Чтоб тебе пусто было на том свете, козел, — Виктор всхлипывает и трёт ладонью лицо. Его старые обиды снова всплыли на поверхность. Они конечно давно покрылись сухой корочкой и отвалились, но глубокий шрам остался. Уродливой полосой проходящей через душу.       — Тоже самое хочу сказать и про нас с тобой, Петров. Не соизволишь ли ты пройти со мной к товарищу Сеченову или мне брать тебя силой?       — Брать ты можешь шлюху в борделе, а с тобой я не собираюсь идти, пёс.       — Может хоть развернешься ради приличия? Нечаев подходит слишком быстро, и от неожиданности инженер падает на пол, запнувшись при отступлении. На голову сразу падает цветной ливень из ткани. Пришлось разгребать горы рюш, оборок и юбок. Наконец сильная рука снимает последний оплот и находит то, что искала. Виктор смотрит снизу вверх, оперевшись на деревянный остов дивана с кожаной и такой пошлой красной обивкой. Его заплаканное и чутка опухшее лицо было покрыто на щеках еле заметно крупными блестками, а на веках красовался обрывочный след кремово-белых теней. Левый глаз был окружён воспалённой кожей, скорее всего, из-за трения, поэтому лёгкий морозец от жгутиков Храза немного облегчил страдания. Сережа садится на корточки и смотрит беззлобно, скорее заебанно. Устало моргает и зевает, не забывая прикрывать рот свободной рукой. Потом щелкает по торчащему впереди всего тела чужому колену, заставляя инженера очнуться. Тот ненадолго впал в ступор и завис, как сломанный терминал.       — Ну так чего? Хуйни больше выкидывать не собираешься? Не думаю что сюда влезут хоть кто-то из тех, кого ты на меня утром натравил.       — Какой же ты всё-таки мужлан. Хоть бы что поприличнее сказал.       — Тебе стихи что-ли зачитать? Я то могу, Храз подтвердит, но время тратить не хочется. И чего ты вцепился в эти тряпки, будто кто-то отберёт? Петров скукоживается, как устрица в раковине, что собираются открыть в ресторане. Обиженно хлюпает носом и ещё сильнее прижимает к груди тонкую серость. Она сливалась с цветом их комбинезонов и практически терялась на фоне. Но все выдавала дороговизна покроя, ну и элегантность переплетённых ниток с блеском. Остаётся только почесать затылок и сесть вообще на холодный пол. Сергей пялится с ожиданием и жаждой ответов, но теперь уже молчит. Тишина затягивается, как петля на шее, и приходится предателю прокашляться. Ему бы воды и поспать, но он трет опять глаза, размазывая все, что так упорно наносил на лицо по всей гладкой поверхности кожи. На языке оседает песок не озвученных эмоций и злости, превращая ротовую полость в пустыню.       — Ничего мне от тебя не нужно. Сдался ты мне больно. Голос сиплый и немного потерянный из-за сжавшегося в приступе паники горла. В конце вообще выходит какой-то странный свист, будто на кобру в конце представления с заклинателем змей наступили сапогом. Нечаев кряхтит, когда лезет в рюкзак и ставит между ними бутылку с водой. Ее мгновенно хватают и опустошают наполовину. Капли и даже струйки прозрачной жидкости смочили ворот форменной водолазки и подбородок.       — Не жадничай, а то подавишься. Инженер тут же делает именно так, как и сказали. Кашляет, прикрывая влажные губы рукой, и, что удивительно, кивает с благодарностью во взгляде. Смущенно комкает рукав комбинезона, стараясь при этом не помять дорогую ткань, что все ещё лежала у него на коленях. Им обоим неловко. До скрежета внутри. Странно вот так вот, практически молча сидеть близко напротив друг друга и не кидаться с кулаками.       — Спасибо…       — Всегда пожалуйста, — Сергею бы съязвить, сказав что «думал из тебя такое и клещами не вытащить», но он тактично опускает ядовитую фразу, что жгла корень языка, как таблетка от мигрени, — А чего ты так тискаешь этот костюм, понравился что-ли? Не думаю что в тюрьме тебе пригодится такое.       — Он мой… — Петров говорит тихо и подтягивает колени к груди. Его пальцы ласково гладят блестящие вставки и замирают на каждой перламутровой пуговице.       — Ого, тогда ты получается выс…       — Нет. Никогда. Только смотрел. Храз заинтересовано копошится внутри перчатки, но не высовывается наружу, только слушает. Лезть сейчас и лишний раз нервировать не стоило. Все усилия, приложенные после первого «провала» не стоят перебранок, что могут разгореться от несдержанных слов. Нечаев это чувствует и стучит по алой звезде указательным пальцем, прося азбукой Морзе оставаться внутри и не отсвечивать. Запах полусдохших преющих букетов окутывал тяжёлой дымкой. Куда лучше пах инженер, что, видимо, изваляться успел в зарослях иван-чая, когда следил издалека за передвижениями снаружи. Вон, даже в перьях воробьиных волос застряли розовые соцветия. Пригладить бы, взъерошить бы потом в шутку и в конце причесать покрасивее. Чтобы ладно так было. Ведь красивому подлецу всё к лицу. Сергей тушуется немного от пристального взгляда и нервно поправляет свою прилизанную прическу. Ему трудно изображать равнодушие и делать вид, будто ничего сейчас не происходит. И невозможно же игнорировать то, что сердце пару раз сделало кульбит и, похоже, свалилось прямо в желудок.       — Это костюм Щелкунчика. Он из…       — Балета под музыку Чайковского. Я знаю, смотрел и слушал по телевизору. Тереть воспалённые глаза снова не лучшая идея, но так проще скрыть смущение. Огрызнуться бы и ударить бы носком сапога прямо в лицо. Нацелиться бы в бороду или прямой нос, чтобы Сеченов потом охал и ахал, что такую красоту попортили. Вот только за лодыжку хватают, цепко прочитывая шальные мысли. Пальцы крепкие, и кость даже скрипит до боли. Лицо искривляет гримаса недовольства, но быстро исчезает, закрываясь испугом и удивлением. Но Сережа не пытается навредить. Он пресекает любую попытку насилия. Мнет лодыжку через толстую кожу сапога, сам не понимая зачем. Запускает тем самым весёлый поезд мурашек и алую вспышку смущения по ушам. В гримёрке тепло, поэтому все можно списать на духоту, наверное. Витя нервничает и колотит кулаком настолько сильно, насколько позволяет его тело по чужому бедру. Ноль эмоций. Можно было сколько угодно брыкаться, но хватка крепкая, пусть и относительно бережная. Храз заинтересованно поддевает хваталками серебристый шнурок, свисающий с костюма, и запутывается в нем. Под собственные недовольные вздохи майор распутывает неловкого в своих исследованиях ИИ и старается не улыбаться, когда слышит еле уловимые звуки смеха. Петров списывает все на то, что он перенервничал, а не на то, что ситуация и правда его позабавила. Он наклоняет голову к левому плечу и смотрит с прищуром. Без ненависти, потому что просто выгорел внезапно. Будто свечку накрыли колпаком, заставив пламя потухнуть. Осталась только безграничная усталость и сосущее чувство одиночества где-то внутри груди.       — Зачем тебе он сейчас? — Нечаев кивает на аккуратно сложенный свёрток и продолжает осторожно распутывать. Прошло уже несколько минут, а он все ещё боролся с последствиями любопытства некоторых. Не будем показывать пальцем.       — Хотел уйти красиво…да, Господи, дай я тебе помогу. Вот вроде бы лоб здоровый, а беспомощный то какой.       — У меня только одна рука свободна.       — Придумай побольше отговорок и причин. Ловкие и изящные пальцы с лёгкостью справляются с проблемой. Сережа бы соврал, если бы сказал, что откровенно не залипал на слишком близко наклоненную макушку, изящный изгиб шеи и спины. И такой прекрасный вид открывался ему сверху. Храз будто бы специально сделал это, раз так относительно спокойно повертелся из стороны в стороны, прежде чем залезть обратно внутрь звёзды.       — Спасибо, язва.       — Умеешь же ты все испортить, пёс. Не научили тебя манерам.       — Ну и что? Когда-нибудь и исправлюсь, времени просто нет. А слушай…понимаю это звучит дико, но…может примеришь «его»? Витя смотрит на сидящего в позе лотоса перед ним майора, как на дурака, сумасшедшего и полного идиота, но почему-то соглашается. А что ему терять? Ну засмеют, ну отвесят пару неприятных предложений вместо комплиментов. Поэтому и переодевается без стеснения, даже не прикрываясь. А Нечаев краснеет и не может отвести взгляд. Задерживается на ногах, особенно на бедрах и разбитых коленях. Не обделяет вниманием и подтянутый живот с белесым шрамом рядом с бывшим местом операции на аппендиците. Мягкий разворот вокруг своей оси, чтобы осмотреться. Приличных размеров узкое зеркало отразило в полный рост бледноватую фигуру. На гладкой поверхности остались следы от пальцев, когда инженер буквально прилип к ней, чтобы рассмотреть все тщательно. Придирчиво окинул взглядом мешки под глазами, но порадовался, что костюм все ещё четко сидит по фигуре, разве что в некоторых местах чувствовался свободнее, чем должен. Все же рацион во время заключения у него был ограничен и строго выверен. Да и плюсом стресс убрал пару мягких мест.       — Ну чего молчишь, пёс? — в зрачках вспыхивает если не греческий, то точно яростный огонь. Мягкое выражение лица разрезается оскалом бешенным, распарывая потрескавшиеся губы до крови. Лихорадочные пятна от внезапного прилива возбуждения и злости ложатся на щеки алыми мазками.       — Я не могу подобрать слов…       — Можете сказать, что товарищ Петров красивый и выглядит неплохо, — Храз внезапно подаёт голос, — ваш лексикон не настолько скудный, товарищ майор, но как я понял причина кроется в…       — ХРАЗ! Затыкать режущего свой прямотой помощника было трудновато, но тот, даже не сопротивляясь особо, вернулся обратно внутрь перчатки. Изредка вибрировал, конечно, от имитации смеха, но больше не возникал. Сережа не может смотреть прямо в глаза и неловко шаркает ногой. И чувствует себя при этом маленьким мальчиком, что теряет дар речи перед объектом симпатии. Вот только этот долбаный объект был мужиком, предателем и поехавшим уже давно крышей. Но таким сейчас чертовски привлекательным. Витя думает, что майор по пути к нему однозначно несколько раз ударился головой. Просто ему объяснить самому себе сложно, по каким, к черту, причинам на него так смотрят. Украдкой, мгновенно отводя в сторону цвета горного озера взгляд. Он и свои пунцовые от смущения щеки после комплиментов ИИ не мог принять. Растёр их нервно, до ещё более сильного пожара и готов был уже провалиться сквозь землю. Его никогда так не называли. Обычно именно он зачитывал для Ларисы строки, строфы, стихи, слова и предложения, полные приятных слов. А тут вон оно как все повернулось. Даже его технический склад ума быстро рассосался по Театру и впитал с лёгкостью всю творческую суть. Уже легче угадывались тогда те самые важные и нужные моменты в произведениях великих людей прошлого или в свежих сборниках людей настоящего. Сейчас же все мысли вылетели из головы, оставляя внутри слабенький огонек непонятной надежды на что-то.       — Дар речи от меня потерял? А я думал ты только на Сеченова слюной капаешь.       — Я не думал, что это будет так восхитительно, — Нечаев подходит как можно ближе и завороженно касается блестящей ткани. Все еле слышно шелестит и переливается в ярком свете лампы. Лицо Петрова так близко, что можно было вновь разглядеть болотистую радужку. С редкими золотистыми всполохами. Тихохонькое прикосновение к щеке напугало их обоих. Дёргаются и отводят взгляд, хотя инженер пару раз успел потереться о пальцы. Он оставляет на них блёстки, как частичку своего искусства. Поднимается на носки босых ног без обуви и, потеряв здравый смысл, тычется губами куда-то вверх. Попадает аккурат на нос и кусает самый кончик. Сережа ругается, обиженно хмурится, но аккуратно притянув за талию, чмокает. По-детски. Как умеет и как помнит. Витя в его руках как живая кукла. Звонкий, извивается и мягко жмется к груди. Переступает осторожно, стараясь не попасть под подошву ботинок. Не хватало ещё и без пальцев остаться. Кусается совсем не игриво, как бы делал любовник, а скорее сжимает зубы с конкретной целью — пометить территорию. Это больно, но в какой-то степени Нечаеву нравится. Поэтому и шипит со стонущим придыханием. И ведь совсем не балерина. Не изгибается так гибко и ловко, но зато старательно выполняет па в сторону диванчика. Движется изящно и легко, слегка наклоняя голову в такт еле слышной музыки снаружи. Сергей видит в глазах полыхающий огонь отчаяния и нотку безумия. Ему дискомфортно смотреть так прямо, но отвести взгляд было свыше сил и возможностей. Оказалось, что проще сжать до синяков бедра и целовать целовать целовать. Дожидаясь глухих стонов и понятных им обоим ерзаний. Петров шипит недовольно сквозь сжатые в полосочку полные губы, показывая что ему мало. Мало прикосновений и мало внимания. Он и сам нагло лезет, прихватывая зубами кожу у основания шеи, внутрь комбинезона практически сразу. Не удосуживается нормально расстегнуть и просто оттягивает резинку нижнего белья. Тащит пальцы к жару и обхватывает ледяной хваткой влажный от смазки ствол. И сам потом шумно дышит, позорно трясь о чужое бедро. Его то пока игнорируют. А в костюме, что так сильно обтягивает тело это уже становилось пыткой. Серебристая ткань и блеск украшений слепят из-за света ламп. Нечаев слепо движется, опуская «свою язву» в горизонтальное положение. Его коленно-локтевая поза совсем не смущала, а наоборот подстегивала возбуждение. Храз высвободил парочку усиков и неожиданно ласково коснулся напряжённых рук. Щекотливо бережно поднялся вдоль плеча и коснулся испарины на щеке, убирая капли. Его холодок от заморозки щипал горячую кожу, особенно заставляя всхлипывать, когда самые кончики касались груди. Долго они не продержались. Инженер издал свой излишне громкий стон и излился в собственную ладонь, успев расстегнуть костюм. Майор добрался следом, скуснув цепочку засосов по бледной шее. Прямо рядом со следом после операции.       — Ну ты и красивая сука, Петров, — Нечаев взатяг целует и валится рядом, прижимая тело под собой собственной ногой. И фигушки он даст ему улизнуть сейчас.       — От пса озабоченного слышу. Хватило мне Штока, что слюни пускал, когда увидел…       — Так…не понял…в смысле видел?       — Ох ты ж ё, да кто-то ревнует. Петров щурится по-лисьи и картинно поправляет прилизанную прядку. Раскрасневшийся с размазанным по щекам блёстками и лихорадочно-счастливым блеском в глазах — вот таким он и случайно запал прямо в душу. Может именно поэтому Сережа не отвечает на провокацию и целует. С глубоким трепетом ощущая, как обхватывают его локоть чужие пальцы и наглые усики ИИ. Тому тоже на месте не сиделось. Вот тут уже без шансов выбраться из этого Лебединого болота с шибанутым Щелкунчиком, серым волком и птицей-говоруном. Только включаться в концерт.