Семейное

Спустя время я, наконец, понял своего отца. Ощущение счастья не было бесконечным. Когда ты свыкаешься с тем, что просыпаешься счастливым, ложишься счастливым спать, держишь Кён за руку, завтракаешь и ужинаешь, невольно начинаешь задумываться, что же такое это «счастье», что такое, в целом, «любовь». С годами спокойствие и радость переросли в тоску. Я вспоминаю детство, не могу выбросить из головы, каким я был. Я помню этих девушек и женщин, помню маму, помню, что она была «наша», а остальные «чужие». И как-то это… Счастье превращается в спокойствие. Исполненные мечты больше не кажутся яркими. У меня тоже родился сын. Это стало маленькой радостью в череде слишком спокойных дней. Может быть, я слишком капризный? Я слишком привык бороться за свою жизнь, думая, что меня, мою девушку и моего друга пытается убить настоящий демон. Чёрные глаза, вытянутое лицо, пустое дыхание, исходившее словно из бездонья. Я боялся. Я помню. Каждого его слова. Когда увидел его труп, стало не по себе. Не от того, что отец умер, а от того, что он всё это время был живым. Весь мой страх, весь мой ужас, дрожь и холодный пот, были бесполезны. Потому что этот демон, огромное, длинное, тонкое, как змея, и колкое, как игла, существо, всё это время было человеком. Сломанные кости, выгнутые пальцы, колени, сложенные в обратную сторону. Его бледное туповатое лицо, лишённое мысли. Я всегда думал, что в глазах ничего не было, а оказалось…было, всё-таки. Мне не по себе. Я долго рассматривал себя в зеркале. Отражение не изгибалось, не кривилось. Оно в точности повторяло за моим лицом. Свежим и красивым. Я был так рад увидеть себя счастливым. С улыбкой. Каждый день. Я смотрел и смотрел, но потом, сложив первый день свободы с последним, заметил, как взгляд постепенно гас. Мои яркие будни затемнились, как краска поверх картины. Я заметил, как восхищение пропало, сменяясь мыслью. Глубокой мыслью, которую я понять не мог. Мне не по себе. Так вот, у меня родился сын. Видеть Кён в роли матери так необычно. Я просто…невольно вспомнил свою маму. Я понял, почему отец так вертелся рядом с Кён. Потому что у неё и у мамы почти одинаковое лицо. Особенно, теперь, когда Кён выросла. …Теперь у неё не такие маленькие плечи, и руки не такие тонкие, потому что она много ест. Я тоже много ем. Неважно. Кён выглядит не только милой, но и взрослой, она не девушка уже даже. Женщина. И взгляд у неё тоже умный. Очень. И яркий. Как рассвет. Я начал ходить на работу. Как-то сумбурно получается… Я хочу сказать, что начал работать до того, как появился сын, потому у него было всё, что мы с Кён могли отдать. Игрушки, одежда. Я мало понимаю в технической части воспитания…то есть, чем кормить ребёнка, во что одевать, как отправить его в детский сад. Зато я многое помню о том, как отец играл со мной, и как можно…ну, эти способы приспособить. Я выбирал самые нормальные. Мы смотрели мультфильмы вместе, сын помогал мне готовить. Я возил по ковру машинки, он возил следом. Иногда мы рисовали. Ему нравились яркие, розовые картинки, и иногда я неловко пририсовывал синий, потому что…красивый цвет. Это сыну нравилось тоже. Сегодня я задержался на работе. Когда выехал с парковки, время было уже совсем поздним, и только баннеры освещали дорогу. Иногда я видел одиноких прохожих, иногда останавливался на светофоре, наблюдая за такими же уставшими водителями. Я снова заметил в себе этот взгляд, какую-то подавленную мысль, будто ощущение приближавшейся опасности. Когда я воспринял это, в очередной раз, как прямой намёк, и начал оборачиваться, красный свет сменился зелёным, и зеваки засигналили. Я вздохнул. За мной никто не следил. На самом деле, я не зря заговорил об отце. То есть, я не зря уже несколько раз его вспомнил. Часто оборачиваясь, оставаясь в комнате почти один, я постоянно ловил его взгляд, и никак не мог понять, откуда. Поэтому я долго и настойчиво смотрел в зеркала. Но не находил ничего по ту сторону. Конечно, мы были чем-то похожи. Но я не говорю, что я — это он. Просто, теперь я знаю, как выглядит взросление. Я знаю, как выглядит здоровье, и как оно ощущается — спокойствие. Типичная пустота. Но Он был рядом так, как в детстве, и даже Кён это чувствовала, вздрагивала иногда. Мы не разговаривали об этом. Ни разу. Просто иногда я замечал, как она шепчется с сыном, спрашивая что-то тревожное, а он поматывал головой. Он ничего не видел. Она видела. Я видел. Я просто молчал. Я молчал, когда мы ехали вместе, после каникул, например. Когда ночная поездка вынуждала наткнуться на одинокую девушку посреди дороги. Я не мог не чувствовать, что рядом отец. И в то же время я совсем его не слышал. Ни одной мысли. А Кён что-то говорила сыну, но я не слышал опять. Сейчас я поднялся на лифте и устало вытер лицо. Жара вечером стояла страшная, знойное лето меня измотало, и лишь под кондиционером я смог полноценно вдохнуть. Когда зашёл в квартиру, было тихо, и я снова взглянул на часы. За полночь. Спят. Хотелось есть. Я прошёл на кухню и сонно потёр глаза. Вытащил колбасу и доску, но не сразу понял, что не взял нож. Недолго и устало я тупил на ящик, где ножа не было. Ножа не было. Снова не по себе. — Кён? Наверное, это глупо. Бояться пропажи такого простого предмета. Я не сказал бы ни слова, если бы исчезла вилка или, например, тостер. Этим и пытался себя успокоить. Что с того, что не на месте? Может, сломался? Я прошёл по коридору. Силуэты курток нависали, словно толпа. Что-то воняло пластиком. Ковёр жёсткий, не такой, как всегда. Жжёт ноги. Без обуви стопы болят только сильнее. Я потёр ковёр носком, будто проверяя, настоящая ли у меня нога, и настоящая ли у меня боль, или это просто усталость. Вёл ногу от двери до двери. Это отвлекло. Потом стало мокро. Я опустил взгляд с нарастающим любопыством, хотя, по правде сказать, это был страх. Я снова почувствовал, что отец здесь. Что-то чернее, чем чернота коридора. Тяжёлое и мокрое в углу. Огромное, длинное, тонкое, как змея, и колкое, как игла. Сломанные кости, выгнутые пальцы, колени, сложенные в обратную сторону. Его бледное туповатое лицо, лишённое мысли. Я всегда думал, что в глазах ничего не было, а оказалось… это просто груда вещей. Я неловко засмеялся. Это придало смелости, и в бодрой привычке (как люди обычно приходят домой) включил свет в спальне. Лампочка затрещала, комната пожелтела, и в белом свете я заметил труп. …Я заметил труп? Свет облил её, будто бензином. Тонкие руки лежали по обе стороны от тела, скривившись, одна — вниз, одна — вверх. Кён лежала на животе. Маленькие плечи приопустились неровно. Она выглядела не милой, она не выглядела взрослой, она не девушка, не женщина, не девочка, она просто тяжёлый труп. Было много вещей, по которым я мог предположить, что она жива. Но единственная, яркая, мокрая, красная, тянулась от кровати до ковра. Это пятно было естественным. Из тела вытекло столько крови, что капли сошлись в лужу. Как давно кто-то пырнул её? Тело уже было белым. Холодным. Я не смог отдёрнуть руку, потому что это знал, что это всё ещё Кён. Не труп пугал меня, а факт смерти. Я не знал, что делать. Я даже не успел испугаться полноценно, ужас остановился на половине тела, застрял в ногах. Перевернул. Из её живота торчали иголки. Много. От горла до лодыжек. Острия так плотно вошли в кожу, словно кто-то бил труп об пол. Иглы застряли, как гвозди. Нож торчал из бурого мессива. Я снова почувствовал, что рядом отец. Обернулся. Может быть, мне раньше стоило заметить, что взгляд отца я чувствовал только тогда, когда рядом мой сын.