Капитанские косы

      — Ну, — вздыхает Туорн, — блесни великолепием.       Эльфята хихикают — тихонько, конечно, чтобы он и их не заставил отвечать, но хихикают. Больше всего на свете я хочу послать командира Северной заставы, уйти широким шагом и больше никогда не возвращаться. Глаза б мои не видели всё это, уши б мои не слышали.       Моё звено — нет, я даже не могу сказать «моё» честно, скорее своё собственное, — рассредоточено по маленькой казарменной комнате. Большинство сидят на кроватях, но Миэсс и Сольван, только для того, чтобы у них был наилучший вид, на комоде. Я с мрачным видом и не менее мрачным настроением расстëгиваю ремень и, протянув его Туорну, обнажаюсь, склоняюсь над изголовьем кровати.       — Сколько тебе назначено?       Выдыхаю.       — Вам цензурно отвечать?       — Непременно цензурно.       — Тогда восемьдесят.       Командир улыбается. Характер у него вообще лёгкий, почти беспечный — а вот рука тяжёлая. Поэтому его наказания и принимать втрое более обидно. От лорда Фисэмара хоть ожидаешь, что в любую минуту грянет гром, от Туорна — нет.       Тонкий ремень хлопает не так уж звучно, но боль въедается, пробирает до костей, заставляет дрожать. Я пытаюсь исчезнуть из настоящего момента, думая о том, что устрою несносным детям, когда это закончится. Тут же понимаю: ничего. Попытаюсь выдрать — опять буду гоняться за ними, или по закрытой комнате, или по всему лесу; работой наказывать смысла нет, они привычные; расскажу Фисэмару — он меня со свету сживёт, ибо «твоя ответственность, капитан». Надо спросить у Сэллиана, за какое доброе дело ему достались приличные новобранцы.       Сильный удар по бëдрам заставляет вскинуть голову.       — Ты ещё здесь? — как бы невзначай спрашивает Туорн.       — Куда ж я денусь, — сдавленно шиплю: за дерзость сбежать в свои мысли во время порки достаётся особенно сильно. Глупая, глупая, какая глупая… Ужасно.       Я знаю, что Соф всё равно, да и Мие, наверное, тоже, и что боль моя их не трогает. Ну, наказали капитана, так с кем этого не бывает? По чьей вине наказали — давно уже неважно.       И поэтому, хороня лицо в подушке, я первый раз сдавленно всхлипываю.       Почему милорд решил, что вверить мне звено — хорошая идея? Почему совет капитанов поддержал его? Полагаю, всем известно о последнем инциденте — так почему здесь меня до сих пор считают квалифицированным кадром?       Хотя, есть вероятность того, что мои капитанские косы — насмешка. Может быть, мне позволили заплести их только для того, чтобы показать, как на самом деле я буду с этим справляться.       Не справляться.       Когда я чувствую, что не могу больше терпеть, Туорн вдруг касается пояса моих бриджей и сдëргивает вниз, чуть не к лодыжкам. Его рука тут же ложится на поясницу. Я закрываю глаза. Вот сейчас будет больно.       Череда сильных ударов по бёдрам заставляет кричать и отбрыкиваться, что для капитана, вообще-то, поведение непозволительное. Вернее, это, конечно, всё можно, но сейчас куда менее приятно, чем было бы, будь я рядовым солдатиком в окружении подобных мне. Мне стыдно за это, но я ничего не могу с собой поделать.       Туорн наказывает за всех сразу: за Сольван, которая решила, что препираться с командирами — хорошая идея, за Миэсс и Эрдин, которые прямо перед сборами выпили «для храбрости», за Файриона и Элесс, которые умудрились подраться, выполняя задание, просто потому что не нравились друг другу — и, разумеется, за меня саму. За ту, которая давно уже потеряла контроль.       Звучит как тост.       Не забыть бы выпить.       Наконец, командир вздыхает, кладёт своё страшное орудие мне на спину и обращается к звену.       — Я не знаю, как ваш капитан накажет вас, но имейте ввиду, что если такое повторится, все будут наказаны именно так. Все. До. Единого.       И уходит.       Когда я нахожу в себе силы встать и поворачиваюсь, я не вижу на бледных лицах того желания смеяться, которое одолевало их перед началом порки. Что ж, буду довольствоваться малым.