. . .
22 мая 2023 г., 11:11
— Ты всё же пришёл.
Ной вздыхает, глядя на Ванитаса. Не находит слов, чтобы ответить.
Место, где они находятся, — тьма, бесконечная тьма, Нигде и никогда, вне времени и пространства. В этой точке соединяются тысячи историй; сама она, однако, пропуская сквозь себя переплетения судеб, остаётся пустою вечно. Лишь Архивисты да те, чья душа в искаженье дошла до предела, способны бывать здесь.
Конечно, пришёл; как мог бы не?.. Он сомневался, он не решался чертовски долго, но это было лишь вопросом времени, в конце концов.
Ванитас выглядит бледным, почти эфемерным; синяя метка, разбившая линиями его физическое тело, не отпускает и здесь — оттого кожа его похожа на растрескавшийся фарфор, меж щелей в котором залита чужая синяя кровь.
— Я до сих пор жалею, что всё получилось так. — Ной выдыхает наконец, собравшись с мыслями и едва отведя от него взгляд, и начинает без лишних предисловий. — Твоя человеческая жизнь…
Ванитас усмехается. Приближается к нему.
— Человеческая жизнь… — протягивает, задумчиво и по-прежнему насмешливо чуть. — Ну и на кой чёрт она мне?..
Лжёт, лжёт даже ему и даже здесь — кому, как не Ною, знать об этом?.. Ванитас ценил человеческую жизнь; что бы ни случилось, желал до последнего — до последнего вздоха, до последней синей линии, рассёкшей бледную кожу, — остаться человеком.
И остался бы.
Остался бы — если бы он, Ной, не принял в тот день эгоистичное, глупое, неправильное решение.
«Я хочу, чтобы тем, кто убьёт меня… был ты, Ной». Как же долго он истинного смысла слов этих не понимал!.. Не хотел? Не мог? Сейчас не знает уже.
Знает лишь, что ошибся. Обещания, что не было им дано, но всегда негласно данным считалось, не сдержал.
Их представление о спасении отличалось слишком. «Порою убить — спасти» — так считал Ванитас. А Ной всегда, что бы ни было, раз за разом выбирал иное: спасенье и смерть несовместимыми были для него.
Потому не нанёс он последний удар; не сделал того, что должен был; игнорируя мольбы Ванитаса, позволил ему, исказившись, оказаться здесь. И теперь… получилось то, что получилось.
Одинокий, от мира всего отделённый, Ванитас заперт тут, где прежде душа Лу́ны проводила вечность свою. Посреди пустоты, что лежит меж мирами, вечным скитальцем быть вынужден он. Бессмертие души и тела теперь ему — тяжкий груз, и в сапфировых глазах его Ной видит отчаянье лишь.
Впрочем, Ванитас всегда улыбался, когда был в отчаянии, — так и сейчас. Правда, теперь он усмехается, но цель та же: скрыть хрупкость души своей и ту боль, что терзает его на протяжении чёрт знает какого времени.
А Ною так сложно — почти невозможно — и посмотреть на него. «Я виноват, я виноват, я виноват», — стучит в висках, повторяется каждый раз на новый манер. Как ни посмотри, всё так; именно он довёл эту историю до той точки, в которой находится она сейчас.
Может, не так всё пошло уже с того самого дня, когда он, Архивист — наблюдатель, вниматель, хранитель — главным героем каким-то образом стал, невольно вмешиваясь туда, где быть его не должно?..
…Лишь одна встреча взглядов заставляет в очередной раз забыть обо всём, пусть на время. Ванитас смотрит на него, в ответ смотреть вынуждая.
— Ной, — обращается к нему; голос звучит внезапно тепло, точно принадлежит до сих пор человеку. — Не уходи в себя. Позволь мне по крайней мере насладиться твоей компанией.
В самом деле, он, Ной, не имеет права Ванитаса и этого лишать — своего присутствия, своего участия. Коль скоро он, Архивист, единственный способен здесь находиться, то хотя бы это он сделать может.
— Знаешь… — продолжает Ванитас, не сводя с него взгляда. — Честно говоря, я по-прежнему зол на тебя!..
Ной глядит на него в ответ, с пониманием. «Верно; сколько бы я ни раскаивался, этого не будет достаточно…»
— Нет, серьёзно! — Голос Ванитаса звучит опять живо, эмоционально, всему вопреки. — Ты был чертовски упрямым и совершил все ошибки, какие только мог. Ты не послушался моих слов, делая то, что сам посчитал нужным! Ты всегда был таким — а я всегда знал, что ни к чему хорошему это не приведёт.
Ной кивает, потупив взор; а что он может сказать?..
— Ты был самонадеянным, глупым, нетерпеливым! — распекает его дальше Ванитас. Как в старые добрые времена; Ной тысячу и одну схожих ссор припомнить может. — Ты мнил, будто всё знаешь и обо мне, и об этом мире; будто знаешь, как всем будет лучше! Ты понимал, чего я желаю, но не соизволил исполнить даже последнюю мою просьбу.
Затихает на мгновение.
— А ещё, — добавляет потом, — ты никогда прежде не слушал меня вот так, не перебивая!
Ной не может сдержать короткий смех.
— Я… — начинает затем.
Ванитас, однако, не даёт ему договорить:
— Это вовсе не значит, — возражает, — что меня то не устраивает!.. Я всё ещё помню, знаешь ли, как ты накричал на меня тогда, в парке! Я в самом деле во многом не был прав, но!.. Но теперь мне нравится, что мы поменялись местами; нравится видеть, как ты молча слушаешь, пока я ругаю тебя. Ты ведь этого заслуживаешь, в самом деле! Вот только…
Он замолкает на пару секунд, глядя куда-то вперёд себя задумчиво — как будто в бескрайнем тёмном пространстве ещё есть что-то для него новое. Ной отлично улавливает печаль, что мелькает в сапфировых глазах в этот момент. Сердце его бьётся быстрее, когда он, пользуясь этой заминкой, оглядывает Ванитаса привычно. Тот всё так же прекрасен; самые постыдные из желаний Ноя, самые нелепые из его мечтаний воскрешает вдруг образ его.
«Доми утверждала, что я влюблён в этого человека, — раздумывает он, вспоминая, — я же всегда противился одной мысли об этом. Но, может, это не так уж и…»
Впрочем, вскоре Ванитас заговаривает опять, вынуждая его отбросить вновь прочь эти мысли.
— Вот только, — он оборачивает опять к Ною взгляд, сапфировым сиянием сверкающий и полный странного, нечитаемого выражения, — признаться честно, сейчас меня удручает видеть тебя… таким.
Ной вопросительно поднимает брови. Если из них двоих кто-то и оказался в такой ситуации, что смотреть на него жалко, так это, несомненно, — разве ж нет? — сам Ванитас; и почему же тогда?..
— Каким… «таким»? — решается переспросить Ной.
Ванитас вздыхает. Закатывает глаза.
— Хмурым. Подавленным. Замкнувшимся в себе, — перечисляет он. — Виноватым. С головою погрязшим в этой вине.
Ной смотрит непонимающе, но Ванитас не говорит больше ничего, оставляя ему некоторое время на то, чтобы осознать всё услышанное.
«Сейчас ты… беспокоишься обо мне, что ли?..» — так и не осмеливается он спросить.
Ванитас должен ненавидеть его; Ванитас не может его не винить; Ванитас и сюда пускает его лишь потому, что ему не с кем больше поговорить.
Так почему? Почему? Почему?..
— Ты пугаешь меня, когда становишься… таким, — чуть погодя бросает Ванитас. — Я бы, честно говоря, предпочёл, чтобы ты кричал, оправдывался и недовольствовал. Тогда… тогда ты был бы куда больше похож на себя.
Ной хочет что-то сказать, но слова застревают в горле; и вместо этого он слушает то, что дальше говорит ему Ванитас же:
— И поэтому, — он выдерживает паузу, кинув на Ноя особенно пронзительный взгляд, — я хочу, чёрт возьми, чтобы ты уяснил то, что я до сих пор пытаюсь донести до тебя. Ты ни в чём не виноват, Ной. Не вини себя. Поверь, просто поверь. Из всех, кого я встречал за свою человеческую жизнь, ты причинил мне меньше всего боли. И, в конце концов, ты ведь всегда желал мне добра. Ты просто не можешь иначе, не так ли?..
Ной замирает в недоумении, снова не веря услышанному.
«Ты ни в чём не виноват»; мог бы подумать он, что, собравшись наконец прийти сюда, именно это услышит? Не обвинения и не проклятия, не слова о преданных надеждах и нарушенных обещаниях, а это — душу освобождающее, но её же пронзающее подобно кинжалу своей искренностью, резкостью и прямотой.
— Правда?.. — вопрошает он затем, неуверенно и едва ли не по-детски наивно.
— Правда, — отзывается Ванитас, вдруг улыбнувшись и придвигаясь зачем-то к нему ближе.
И — как когда-то давно, будто в прошлой жизни ещё, делал — кладёт голову ему на плечо, замерев так на несколько секунд. Может, минут, а может, даже часов; время здесь иначе течёт, да и им — бессмертному и себя утратившему — о времени беспокоиться причин нет.
— К тому же, — Ванитас вдруг отрывается от него спустя это неопределённое время, чтобы посмотреть в глаза, на сей раз лукаво и даже коварно, — знаешь, в конце концов… У всего свои преимущества.
— Да?.. — недоумевает Ной. — И какие же?..
— Например… — Ванитас медлит пару секунд, прежде чем резким рывком сократить расстояние, разделявшее их. Его губы касаются губ Ноя, пальцы сплетаются с его, дыхание ощущается близко-близко. короткий, почти невинный поцелуй следует за этим. А Ной успевает подумать почему-то, что, как ни парадоксально, никогда прежде не видел Ванитаса настолько живым.
— Например, здесь не от кого прятаться, — заканчивает тот, отстраняясь снова.
На душе Ноя легче становится отчего-то от этой нелепой и странной его выходки. «Не от кого прятаться»…
«Так значит, ты всегда это сделать хотел?!» — недоумевает он про себя. А потом понимает: разве сам он не думал не раз о том же?..
Ванитас, будто мысли его уловив, отвечает хитрой усмешкой.
Ной же, смутившись и оттого не желая больше рассуждать об этом, возвращается к другой мысли.
«Быть может… Быть может, я в самом деле ошибки не совершил, всё-таки?..»
Даже если это не так, сейчас Ною слишком просто поверить во что угодно.
«Быть может… Даже если и виноват — ещё способен я перед ним искупить свою вину?..»
