ветер перемен.

когда живёшь уже третье тысячелетие, время перестаёт ощущаться так, как раньше. люди, ограниченные коротким сроком, всегда куда-то бежали, спешили, пытались успеть всё и были похожи на мелких суетливых муравьёв. сяо никогда не любил насекомых. его жизнь текла в одном размеренном темпе, он не замечал дни и даже года, его существование было тихим, неспешным, наполненым покоем и привычным сладковатым запахом крови, в которой давно утонуло всё тело, а не только руки. он замечал изменения не часто, лишь когда раз в пару сотен лет почти неуловимо менялся рельеф гор. сяо порой вспоминал безрадостное прошлое и думал, что одним из его высших проклятий было бессмертие. разумеется, он не был неуязвим и мог погибнуть, если бы вдруг не уследил за вражеским ударом. но тысячелетний опыт въелся под кожу так сильно, что шанса на ошибку у него просто не было. да что там, он настолько привык к постоянной борьбе, что даже во сне мог уклониться от летящей в него стрелы. порой яксе казалось, что даже имея ту же внешность, что и люди, от человека в нём ничего не осталось. лица окружающих смазывались в сознании, затирались в памяти. просыпаясь в холодном поту по ночам от очередного кошмара, его на мгновенье охватывало желание закричать, позвать кого-нибудь на помощь, но он не мог вспомнить даже имени хозяйки постоялого двора. за его жизнь их сменилось так много, что было страшно считать. затем сяо садился на подоконник и смотрел в небо до тех пор, пока на нём не появлялось режущее глаза солнце. время для него словно застыло, перестало ощущаться, и якса с какой-то смиренной беспомощностью осознал, что ему не под силу это изменить. а потом появился кадзуха. и внезапно время начало лететь с такой скоростью, что сяо не успевал даже протянуть руки, как оно, издевательски махнув тонким хвостом, выскальзывало из огрубевших пальцев. каэдэхара был мимолётным дуновением незнакомого тёплого ветра, скользнувшим по щеке солнечным бликом, секундным наваждением. сяо понял это слишком поздно, когда чужие бинты уже затянулись нежным узлом на его тонкой шее. и как бы якса не пытался отстраниться, оттолкнуть или убежать, выкинуть смертного из головы и забыть, как сотни и тысячи других людей, собственные ноги, словно издеваясь, всегда приносили его к месту, откуда доносился тихий свист. оборачиваясь назад, имея возможность всё изменить, сяо приходил к неутешительному выводу — он бы вновь шагнул на эту опасную тропу. и ступал бы на неё каждый чёртов раз, пока ещё мог ходить. сяо боялся упустить. боялся потерять даже одно крохотное мгновение, которое юноша проводил рядом с ним. а кадзуха, кажется, всё знал и понимал, якса чувствовал его улыбку, когда подбирался достаточно близко, чтобы быть замеченным. нет, он никогда не выходил открыто, а ронин никогда не подавал виду, что чужой взгляд прожигал в нём дыры настолько глубокие, что на свет показывались кости. это было их извращённой игрой, маленькой слабостью. и никто не признавал, что до дрожи в кончиках пальцев ждёт момента, когда оппонент сорвётся. сяо потерялся в пролетающих мгновениях. с каэдэхарой время менялось, истончалось, мчалось с такой скоростью, что его едва можно было заметить, не то что замедлить. яксе хотелось взвыть, хотелось кричать и умолять богов селестии сжалиться, дать ему ещё пару секунд, но когда отчаянный вопль уже готов был вырваться из груди, кадзуха с мягкой улыбкой смотрел на него, что-то тихо говоря, и сяо не мог выдавить из себя ничего, кроме рваного вздоха. а потом юноша осторожно касался его плеча самым нежным и учтивым касанием, одним взглядом спрашивая, всё ли в порядке. якса никогда не отвечал, но неизменно чувствовал, как падает в личную, созданную им самим пропасть быстрее и неумолимее. внизу его ждали лишь острые, жестокие и холодные шпили скал. они редко говорили, предпочитая смотреть в сторону пылающего алыми всполохами горизонта, упиваясь видом разрезающих облака вершин гор, напоминающих тлеющие угли в давно отгоревшем костре, или наблюдать за ровной гладью спокойной воды, в которой неизменно тонуло солнце, поджигая своим светом каждый доступный клочок пространства. наверное, именно поэтому любую фразу, любое незначительно брошенное слово сяо запоминал с абсолютной точностью, сохраняя в памяти момент с необъяснимым трепетом и прокручивая потом его в голове по несколько сотен раз. и эту ночь он без сомнения выучил уже наизусть, но не мог отказать себе в том, чтобы ещё раз почувствовать фантомом лёгкое дуновение тёплого ветра по коже и услышать чужой бархатный голос. — …это сложно, — улыбнулся кадзуха, подхватив его взгляд, и сяо на мгновение показалось, что он тонет. захлёбывается в этих закатных водах, тяжёлым камнем медленно идёт ко дну, но даже не пытается всплыть. в лёгких мерно плещется солёная вода. — а чтобы писать, нужна лишь бумага и карандаш. — этого мало, — возразил якса, уводя глаза. дышать стало самую малость легче. — хм, — юноша задумчиво прикусил кончик кисточки. сяо вдруг до безумия захотел оказаться на месте пишущего предмета. у кадзухи были ровные белые зубы и аккуратные небольшие клычки. старшему почему-то они всегда казались хищными, а в голове гуляли мысли, что он хотел бы ощутить собственной кожей их остроту. они бы мягко сомкнулись, давая лишь мгновение желанного касания, или впились бы до боли, прорывая мягкую ткань и оставляя единственный красивый шрам среди десятков уродливых отметин? — а ты прав. ещё нужна муза. сяо удивлённо моргнул, возвращаясь в реальность. чужие глаза на первый взгляд были спокойны, но где-то в самой глубине, там, где мало кто даже подумает искать, искрились лукавством. к горлу вновь подступила тёплая морская вода, и на яксу лёгким ужасом обрушилось понимание. как долго вообще кадзуха молчал? сколько времени сяо в упор смотрел на его губы? каэдэхара тихо рассмеялся, заметив предательскую краску, охватившую чужие уши. в последних лучах июльского солнца его улыбка и крохотные морщинки вокруг глаз показались яксе чем-то нереальным, волнительно-чарущим, словно кадзуха был совсем не от этого мира, любовно сотканый из ветра какими-то неведомыми богами и вознесённый на пьедестал совершенства чьими-то искусными руками. короткий укол в сердце сбил сяо с толку. он был непривычным, не таким, как знакомые тиски кармического долга, напоминающий скорее лёгкое прикосновение умелого портного иголкой к тончайшей ткани. но этот укол пронзил его насквозь, пригвоздив к месту, словно особо красивую бабочку к коллекции несчастных крылатых на стене. — побудешь моей музой сегодня? — шёпот, как гром среди чистого неба. и жертвой коварной молнии, очевидно, стал сяо. ронин подошёл медленно, словно плывя по воздуху, давая яксе шанс сбежать. тот даже не шелохнулся, пока кадзуха не оказался запретно близко. сяо не отстранился и когда скрытая бинтами ладонь коснулась задней стороны его шеи чуть ниже линии роста волос. глухой смех прошёлся тёплой щекоткой по щеке, якса на миг затаил дыхание, а потом встретился с кадзухой взглядом. в лёгких не осталось места для кислорода. его губы были тёплыми, как весенние лучи солнца, и нежными, словно изысканный шёлк, а на вкус он был слаще самого спелого закатника и дурманил сильнее крепчайшего из вин. сяо замер, не способный вдохнуть, оглушённый и безгранично всесильный в этот момент, чувствующий, как жгутся лопатки, готовые выпустить наружу крылья, только чтобы попробовать физически приблизить его к тому апогею, где замерла душа. он слепо ощутил, как кадзуха улыбнулся в поцелуй, как забинтованная ладонь скользнула вверх по шее, сжав волосы на затылке, пуская колкие мурашки по всему телу, и сорвался, бросившись вперёд с такой силой, какую никогда не чувствовал ни в одном бою. привычный тихий смех любовным касанием обвил ушную раковину, и сяо поймал за хвост последнюю чёткую в эту ночь мысль — он бы отдал всё, что когда-либо имел, чтобы кадзуха смеялся как можно чаще. а потом якса мог только чувствовать. он слышал шорох собственной одежды, ленивой змеёй соскальзывающей с тела, ощущал беглые изучающие касания чужих рук на оголённых участках кожи и медленно набирающий обороты голод внутри. кадзуха улыбался совсем по-лисьи, пока якса не видел, прижимался губами к вздувшейся от напряжения вене на шее, а сяо всё давился и давился разряженным густым воздухом и что-то бессвязанно шептал, пытаясь ухватиться за тающую реальность. кадзуха укладывал его спиной на простыни с маникально нежностью, заползал на напряжённые бёдра с искусной грациозностью, раздевался до одури медленно, но сяо не смел его торопить, пусть и бешенный стук собственного сердца отбивал по рёбрам невыносимо быстрый ритм. якса буквально физически ощущал, как теряет ценные минуты, но пока ронин дрожал на нём, сбивчиво шепча какие-то просьбы, не мог заставить себя даже окликнуть это невероятное существо, лишь бы только не сбить наваждение. сяо целовал так, словно от этого зависела вся его жизнь. покрывал судорожными движениями губ каждый миллиметр голой кожи, впивался бережными укусами в острые ключицы и тяжело вздымающуюся грудь, умоляюще зализывал горячим языком алые отметины и падал, падал, падал, уже не чувствуя ничего, кроме душащего восторга, рвущего внутренности. он ждал, как приступа, как неизбежности, того момента, когда наконец-то коснётся спиной скал, но его личная бездна становилась лишь глубже. сяо потерялся, сломался, умер самой сладкой смертью и воскрес лишь тогда, когда чужое тело крупно задрожало и выгнулось в грубых руках, скулящим голосом прошептав его имя. весь мир перестал существовать, уничтожился самым сильным взрывом и исчез безвозвратно, сжавшись до жалкого клочка пространства, в котором кадзуха сжал зубами его плечо, глуша в солёной коже до краёв полный удовольствия стон. клыки у каэдэхары действительно оказались хищными, и якса с трудом сдержал восхищённый скулёж, когда вспышка боли охватила цепкими пальцами основание его шеи, разрывая на нём кожу. сяо упал на простыни обессиленный, выжатый, до стыдного сытый, и готов был поклясться — сердце остановилось, когда юноша уложил голову на повреждённое плечо, извиняющимся жестом слизывая рубиновые капли проступившей крови с влажной кожи. кадзуха быстро провалился в сон, а сяо до восхода солнца разглядывал подрагивающие пушистые ресницы, распухшие красноватые губы и чуть спутанные мягкие волосы, боясь даже дышать, чтобы ненароком не спугнуть чужое спокойствие. раньше ночь казалась почти бесконечной. сейчас рассвет занимался почти сразу, и сяо не мог понять лишь одного — почему судьба бросила в его руки настолько крепкую петлю. он сам затянул её у себя на шее, сам выпнул стул из-под ног и перекрыл кислород, в котором, кажется, раньше никогда не нуждался. а верёвка была слишком прочной, чтобы вдруг ненароком порваться и спаси его от неминуемой смерти. он бы хотел урвать себе чуть больше времени. прекрасно знал — это было эгоистично и неправильно, но он ничего не мог с собой сделать. ему было важно, нужно, необходимо настолько, что он начинал проклинать тот день, когда взгляд остановился на этом беспечном мальчишке. сяо хотел бы схватить его за плечи, встряхнуть со всей дури, закричать, чтобы тот немедленно ушёл, и прижать к себе, не отпуская никогда. порой сяо к грустью думал, что стал слишком слаб, и ругал себя за глупую привязанность, но стоило красной пряди мелькнуть перед глазами, и он забывал обо всём, бросал все дела, плевал на долг и бежал за неуловимым запахом цветущей сакуры и свободы, пока не стирал ноги в кровь. якса чувствовал, как неизбежность кусает его за пятки, как болото ужаса засасывает бренное тело по самое горло, как в груди больно свербит безысходность, и игнорировал эти чувства ещё лучше, чем раньше затыкал скулящий голос одиночества. ему хотелось провести с ним хотя-бы пару лет, может десятилетий. душа рвала и метала, ей нужны были века, но сяо был бы доволен и несколькими годами. кадзуха ушёл гораздо раньше. якса даже не успел моргнуть, когда рыжие улыбающие глаза сверкнули последний раз и исчезли вместе со звонким смехом, повисшем где-то на периферии сознания. иногда сяо чудилось, что он ещё здесь, но уставшие, измученные глаза всегда ловили лишь пустоту, а между пальцев скользил прохладный воздух. кажется, якса начинал сходить с ума. он возненавидел закаты, невзлюбил горы, проклял единственное место, которое когда-то с натяжкой мог называть «домом». в той комнате ещё был его запах, его едва уловимое тепло, в стены въелся звук тихого голоса, и каждый раз, когда бессмертный переступал порог, этот шёпот оглушал. кадзухе нужно было вдохновение и эмоции, им двигал внутренний поэт и цепкий интерес к древнему существу, к последнему оплоту старой легенды о величественных яксах. каэдэхаре было нечего дать, у него не было ничего, что можно отнять, он был беден и пуст, как чистый лист бумаги, но сяо готов поклясться, что в мире нет, не было и не будет ничего более драгоценного, чем этот свободолюбивый и прекрасный в своей одержимости ронин. кадзуха влетел в его жизнь с двух ног, разрушил устоявшееся спокойствие его мира, поднял в грудную клетку нечто древнее, забытое несколько сотен лет назад, а потом так же легко исчез, оставив после себя запах свободы с кончиков волос, неуловимую, нежную, будто бы всезнающую улыбку, тёплый блеск рыжих глаз и ощущение бархата кожи на кончиках сухих пальцев. якса рвался на части, раздираемый с двух сторон контрактом и чувствами, медленно тлеющий изнутри, отчаянно близкий к наступающему на пятки безумию. он хотел броситься в ноги властелину и умолять-умолять-умолять, чтобы тот позволил, чтобы отпустил, но долг связывал тело по рукам и ногам, заставляя оставаться на месте и тихо разлагаться в собственной унизительной беспомощности. моракс пришёл к нему сам, одним понимающим взглядом янтарных глаз насмерть придавив сяо к перилам, на которых он сидел. мужчина мягко, еле заметно улыбнулся и подступил ближе, пока якса мог только обречённо смотреть на него широко распахнутыми глазами. крупная рука по-отечески легла на макушку, растрепав тёмные волосы, и архонт негромко прошептал: — я могу расторгнуть контракт и дать тебе свободу на несколько десятилетий, если пообещаешь вернуться. глубокий низкий голос что-то перемкнул в яксе, окончательно вывернул его наизнанку и с нечеловеческой силой рванул шаткую клетку рёбер, выпуская наружу кровоточащую душу. сяо задрожал всем телом, спрятал лицо в трясущихся ладонях и зарыдал. впервые за всю свою долгую жизнь он скулил и выл, слёзы градом стекали по горящим от невыносимого стыда щекам, воздух не мог попасть в лёгкие из-за сотрясающих грудь спазмов, но юноша не способен был остановиться. его тело упало на дно бесконечной пропасти, наконец-то распявшись сломанной куклой на скалах. властелин был с ним всю ночь, просто стоя рядом, перебирая пальцами чужие непослушные волосы и глядя на яксу с какой-то нежной тоской, прекрасно понимая, что ничем не сможет ему помочь. сяо уже слишком глубоко увяз в этом абсолютно несправедливом чувстве, и мужчина отчасти ощущал, что очень в этом виноват. якса отказался от предложения моракса, когда вновь смог говорить. на удивлённый кор ляписный взгляд он ответил только неясным «так будет лучше», а следующей ночью всё словно вернулось на круги своя. сяо с содраганием понял, что успел забыть вес коршуна в ладони, но ворвался на поле боя с таким упоением, словно делал это впервые. и пока оружие ощущалось в руке спасительной тяжёлой нитью, пока чужая кровь заливала глаза, пока кармический долг копился в грудной клетке с новой силой, а тело саднило от полученных ран, он без стыда мог врать самому себе, что всё в порядке. кадзуха пришёл, с ног на голову перевернул всё, что сяо так долго и кропотливо отстраивал, а потом растворился в первых лучах рассвета, словно был лишь минутным помутнением вымотанного многолетней бессонницей мозга. и якса со всем возможным достоинством принял это, честно постарался забыть юного ронина и даже успел поверить в собственную ложь, самую малость сбросив с плеч непосильный для него груз.

***

кадзуха объявился через шесть лет на празднике фонарей, когда рана сяо только-только покрылась корочкой, и беспечно рванул её, вновь пуская кровь. всё-таки без юноши время тянулось до безобразного медленно. на этот раз сяо был умнее, затыкал вопящий внутренний голос и не приближался к каэдэхаре даже на расстояние пушечного выстрела. наблюдал с вершин гор, скрытый от всезнающих цепких глаз облаками, уходил сразу, как только на горизонте огненным всполохом мелькала алая прядь, и закрывал ладонями уши, только чтобы не слышать звуки смутно-знакомой мелодии. он был уверен, что выдержит, что не позволит кошмару случиться с ним вновь. он честно не подходил близко, не давал этой же возможности и кадзухе, держа его на неизменном расстоянии и просто дожидаясь, когда ронин вновь уйдёт в море, влекомый песнью свободы. сяо не было нужны приближаться, он и так видел, что кадзуха мало чем изменился. такая же тёплая улыбка, задумчивый рыжий взгляд и лёгкий прикус хищных клыков на кончике карандаша. ветер на кончиках пальцев и потерявшееся в волосах пламя заката. юноша разве что чуть вырос, но буквально на пару сантиметров, что не ощущались вовсе, да забинтованные пальцы уж больно привычно сжимали теперь рукоять меча. в остальном время на кадзуху совсем не повлияло, как чувствовал якса. а ещё он чувствовал, что душа вновь занимает свой апогей и уже готовится падать к соскучившимся по ней жестоким скалам. ведь на вкус кадзуха остался всё теми же закатниками и тем же дорогим вином.