Честный вкус на двоих

— А? Ты в норме? — Да, наверное. — Устал? — Немного. Глубокий и шумный вздох в шею. Сказанное «немного» кажется маленьким обманом, скрывающим тотальное измождение. Чуя глубоко затягивается и, стряхивая пепел с кончика, отставляет сигарету подальше, чтобы ветер не приносил отвратный запах дыма к чувствительному носу его мальчика. Кладёт спрятанную в перчатке руку на белую макушку и нежно ерошит. — Кого на этот раз ловил? — Никого, просто мир спасал. Чуя смеётся. — Как и всегда. Не надоело? — Нет. Руки на талии смыкаются плотнее. Была уже глубокая безоблачная ночь. Ацуши нашёл его на парковке вдали от Иокогамы. Чуя остановился здесь, чтобы заправить байк, выдохнуть и прикурить. Возможно, не один раз. — Что-то случилось? Хочешь поговорить? — Нет, не думаю… я хочу постоять с тобой. — Я курю. — Я мешаю? — Нет, но тебе же не нравится запах сигарет. — Я привык. — А, может, наслаждаешься пассивным курением? Ацуши в ответ на это выдыхает ему в шею смешок и крепче обнимает, не желая отходить ни на миллиметр. Разве Чуя против? Разумеется, нет. Постоять так вместе, почувствовать поддерживающее тепло друг друга и послать заботы и тяжести прошлого прочь, — это очень дорогого стоит. Дороже этого может быть только вместе кататься на мотоцикле — по всем дорогам, по всем окрестностям, городам, сёлам, редким лесам, хоть по всему миру! Но, увы, его мальчик держится от верного железного коня подальше. Или от чуиного вождения. Чую несказанно радует, что не от него самого. Даже несмотря на то, какие его мрачные тайны Ацуши знает. Впрочем, у самого грехов за все годы неблагодарной работы в Агентстве набралось достаточно, чтобы понимать, почему Чуя стал таким и почему он продолжает идти по скользкой дорожке вниз во тьму. В той изнанке мира, в которой они оба очутились, по-другому… никак. К слову об этом… Чуя глубоко затягивается, смакует горько-пригоревший вкус никотина на корне языка и, несмотря на одобрение Ацуши, всё равно медленно выдыхает белёсый густой дым в сторону от него. Облачко рассеивается в свете фар проезжающих машин и лучей стоящего над ними фонаря. Чуя задумчиво опускает голову. Сильные, уже натренированные, но всё ещё худощавые от долгих лет постоянного голода руки сжимаются на его талии более крепко, чем обычно. Ацуши плотно прячет своё лицо в изгибе его шеи, будто желая спрятаться от мира. И дыхание его, и настроение, и… — Как прошёл твой день? — неожиданно спрашивает тихим голосом. Чуя, немного подумав, подносит фильтр к губам и снова затягивается, треская кончиком палящей сигареты. — Сначала — как у белого воротничка, — выдыхает дым. — Писал отчёты, налаживал связи, гонял идиотов, — Ацуши слабо усмехается. — Но потом я отправился на разборки. Обычное дело, они разбавили скуку. Закончил часа два назад и решил прокатиться как следует. Остановился, чтобы его заправить, — кивнул на рядом стоящий байк, — и ты меня нашёл. — М-м-м… — мычат в ответ на его слова. — Я тебе помешал?.. — Нет, совсем нет, — Чуя прижимается виском к светлым волосам и вздыхает. — Я как раз хотел, чтобы ты оказался рядом. Никак не ждал, что это сбудется, но я рад. Что ты забыл в двадцати километрах от Иокогамы на забытой Богами заправке? — Тебя. Чуя усмехается. — Исчерпывающе. Они замолкают. Слышно было только шелест листьев, шум проезжающих по шоссе машин, стрекот полуночных сверчков и глухой хруст асфальта под колёсами подъезжающих к заправке транспортов. Только эти звуки — и ничего более. Чуя с усталым стоном откидывает голову на чужое плечо и вновь глубоко затягивается. — Что-то случилось? — повторяет его вопрос Ацуши. Длинно выдыхает и стряхивает пепел. — Тебя посещают мысли, что твоя жизнь просто застряла и не движется дальше? Ты работаешь на одной работе, живешь в одном доме и изо дня в день делаешь одно и то же. Становишься заложником рутины, из которой не можешь выбраться. Чуя шеей чувствует осторожный, ошарашенный вздох. — Да… я тоже об этом думаю. О том, что попал в ловушку, из которой не вижу ни единого выхода. Но я… Я и не видел иной жизни, кроме приюта и Агентства. Одно казалось Преисподней, в которую я попал просто за то, что родился, а другое оказалось бесконечным испытанием. Я не жалуюсь. Я не хочу жаловаться. Благодаря работе в Агентстве я чувствую, что заслуживаю права жить. Но… Недосказанность повисает в воздухе, но продолжение этого обоим понятно. Чуя усмехается и вдыхает последний никотиновый дым, который эта истлевшая сигарета может дать. Прикрывает глаза и, чуть погодя, длинно выпускает плотное белое облако. — Но вдруг есть какая-то иная жизнь, которую я могу попробовать… да? — бормочет Чуя, разглядывая окурок, чтобы затем потушить его способностью и ею же небрежно бросить в далеко стоящую урну. Прямое попадание. — А даже если и есть, заслуживаю ли я того, чтобы уйти от своего прошлого и попытать счастья в новом будущем? — Да… — Хах, мы оба заложники своих сомнений, Ацуши. Кто бы мог подумать… — он достаёт наполовину пустую пачку и зажигалку. — Это даже романтично, не находишь? — выуживает новую сигарету и располагает её фильтр между губ. — В поэтическом смысле — возможно, — неуверенно отвечает, наблюдая за чужими руками. — В киношном — определённо. Как зайдёшь в гости, напомни включить тебе подростковую мелодраму, может, где-нибудь узнаем себя, — бормочет с ухмылкой Чуя, поднося зажигалку к концу сигареты… и вдруг замирая. — Сколько ты уже?.. — Не считаю. Смотри, я тебе не показывал? — вынимает изо рта сигарету и крутит алюминий так, чтобы Ацуши видел. — Это подарок от моих людей к юбилею моего вступления в Мафию. Такое глупое событие, Босс и сестра Коё всего раз об этом пошутили, а эти дураки мне подарок сделали, — Чуя с тёплотой и забавой улыбается, рассматривая выгравированного тигра, чья пасть была так близко к крышке, что создавалось ощущение, будто зверь извергает пламя, когда нажимаешь на кнопку. — Работа на заказ. Потрясающая, не правда ли? — Да, — выдыхает Ацуши, склоняя голову. — Почему тигр? — Потому что старик перед всеми разоблачил мой тайный контакт с именем «тигрёнок», и это превратилось во всеобщую шутку, а для моих людей — идею для подарков. Эти идиоты думали для меня украсть настоящего тигра, но мне лишние проблемы с зоопарком или с таможней — чёрт его знает, откуда они хотели его притащить — не нужны. У меня уже есть один, — Чуя вновь взъерошил белые волосы, с удовольствием слушая, как его мальчик слабо смеётся и по-кошачьи поддаётся руке. — В уходе неприхотлив, при обращении любвеобилен и кусается только в постели, — послышался смущённый кашель. — С таким тигром мне второй не нужен. Ацуши прячет наверняка покрасневшее лицо в чужом плече и крепко сжимает Чую в своих объятиях. — Мне так нравится, когда ты смущаешься. — Я стараюсь это контролировать, но!.. — Нет-нет, не нужно, мне нравится. Мой тигрёнок такой страстный… — Пожалуйста, прекрати. Чуя хрипло смеётся и смиренно качает головой. Ацуши продолжает держать его в своих руках, шумно дыша в плечо и шею. Это уютно. И очень тепло. Возможно, если бы объятия Ацуши стали неотъемлемой частью его рутины, Чуя и не был бы против?.. но кто знает. Кто знает, да?.. Былые мысли вновь заполоняют голову. Перед глазами вспышками мелькают фары проезжающих автомобилей. Через уши проносится шумящий шорох их шин по асфальту. Чуя кладёт сигарету между губ и вновь подносит зажигалку к кончику. Вспых-вспых. Яркое пламя лижет бумагу, длительный вдох вызывает тихий треск, и вновь никотиновый дым выпускается в воздух. — Не лучший сегодня день, верно? — негромко спрашивает Ацуши, подняв голову и освободив плечо от приятной тяжести. Чуя щёлкает крышкой зажигалки и засовывает её обратно в карман. — Как и у тебя, не так ли? — в тон ему переспрашивает. Вводить возлюбленного в подробности мафиозной жизни он не собирается не столько из мер безопасности, сколько из банального нежелания жаловаться. У Ацу и без него проблем хватает. Возможно, о них Чуя узнает уже завтра из утреннего выпуска новостей или из сплетен коллег, или из уст самого Босса. Он бы и рад выслушать, но Ацуши не пожелал поделиться. Чуя не настаивает. — Паршивые тяжёлые деньки у нас обоих случаются чаще, чем мерная и беззаботная суета. Но и она приедается, согласись? — Ацуши молчит, не возражает. Чуя подносит сигарету к губам. — Но что ни говори — мы заложники не только своих сомнений, но и страхов, — медленно затягивается и выдыхает в сторону, а затем продолжает ещё более охрипшим и низким голосом: — Когда я думаю о другой жизни, меня встречает неизвестность. Что значит быть школьником? Студентом? Примерным семьянином, пашущим на работе, чтобы прокормить свою жену-домохозяйку и свору детей? Скука, конечно, смертная, — вновь подносит к губам. — Кхм-кхм… Но если просто представить, что ты живёшь такой вольной жизнью… что от твоих решений не зависит твоё будущее или будущее других. Что ты просто… волен делать всё, что захочешь. И при этом не огрести от общественного мнения, порицания и, тем более, от закона. Вы же с агентскими тоже в своё время пострадали от него? — Хотел бы я забыть об этом как о страшном сне, — качает головой Ацуши и убирает руки. Чуя в непонимании чуть поворачивает голову и морщится от возникшего холода и пустоты. — Но мирная жизнь, без судьбоносных выборов, без принуждения, без постоянных размышлений о том, правильно ли я поступил, всё ли возможное я сделал… это всё кажется несбыточным счастливым сном. Я тоже не перестаю об этом думать. Как и о… — тут он замолкает. — Как и о?.. — спрашивает Чуя, догадываясь, о чём умолчал Ацуши, и в очередной раз подносит сигарету к губам. — Дай, — хмурится и забирает её, чтобы приблизить к своему лицу. Чуя поворачивается и не скрывает своего удивления. — С каких пор тебя беспокоит то, что я?.. Он не договаривает. Ацуши обхватывает губами фильтр и вдыхает. И ничего не понимает. — Как ты это делаешь? — вскидывает озадаченно бровь. — Я не дышу через нос, — ошарашенно объясняет Чуя. Это было принято к сведению, и при повторной попытке Ацуши… закономерно заходится диким кашлем. — Нет, кха-кха, как ты это делаешь? — с жутко скривившимся от отвращения лицом сипит он, в непонимании смотря на сигарету в руках и хватаясь за горло. — Это же… — Самые крепкие в стране сигареты. — Самые крепкие?! — Именно. — Как ты их?.. — Привык, — Чуя тянется к рукам Ацуши, но тот качает головой и не даёт. — Когда привыкаешь, по горлу перестаёт бить, и ты переходишь от лёгких к более крепким. У тебя настолько паршивый день был? Или ты за меня так беспокоишься? — И то, и другое, — вздыхает Ацуши, всё ещё покашливая и стараясь унять боль кислородом. — Давно уже думал об этом, но трёхчасовая лекция Куникиды-сана не давала мне покоя, кхм-кхм. — Сказал бы, я бы купил тебе самые лёгкие. — Я не думал, что всё же начну, — недовольно хмурится и вновь тянется к фильтру. И вновь — жутко закашливается. — Теперь агентсткие подумают, что я медленно травлю и убиваю их единственную боевую единицу, — пробормотал Чуя и, несмотря на возражения, отобрал несчастную сигарету. — Хотя твоя регенерация с этим быстро справится, да? — Да, поэтому верни, — Ацуши протягивает руку с крайне требовательным и серьёзным лицом. Переменный неловкий кашель немного умалял его строгость, но Чуя оставил это лишь в мысленной заметке. Он с довольной ухмылкой затягивается, наблюдая, как Ацуши ещё больше хмурится, и выпускает дым в свет фонарного столба. — Хо-хо, нет, молодой человек, ты не лишишь меня этого, не сегодня. — Чуя, ты даже не говоришь, сколько употребил. Есть другие способы справляться со стрессом. — Верно, и прямо сейчас я пользуюсь одним из них, — смеётся в ответ. — Мне нравится, когда ты за меня беспокоишься и становишься серьёзным. Это заводит. — Чуя! Он со смехом отскакивает от приближающегося Ацуши, не теряя сигареты из рук. Его мальчик что-то причитает, объясняет и даже старается договориться, но в Чуе уже проснулся азарт. Он без зазрения совести прыгает на рядом стоящие машины, повисает на фонарном столбе и левитирует над землёй, заставляя Ацуши всё больше сердиться, распаляться и выпускать когти. В какой-то момент его отвлекает потухающая от ветра сигарета, и тогда Чуя становится заложником чужих пушисто-белых рук. — Поймал! — ликует Ацуши, хватаясь за его одежду. Похоже на то, как домашний котик забирается с коготками на хозяина, чтобы получить больше внимания. Чуя хохочет под нос и милостиво опускается на землю, признавая своё поражение. — И что же Вы намерены сделать со мной, господин детектив? Допросить? А наручники прилагаются? — не перестаёт ухмыляться и, чтобы раззадорить тигрёнка больше, тянет сигарету ко рту. Но не успевает этого сделать, как Ацуши отталкивает его руку в сторону и прижимается своими губами к его. — О-о-о… — с наслаждением мычит, довольно прикрывая глаза и отвечая на нежный поцелуй. Вкус до странного непривычный. Хотя Ацуши сделал всего две успешные затяжки, всё равно смог пропитаться крепким никотином. Сначала это немного отвлекает, но по мере того, как его мальчик нежно гладит его щёку, придерживает за спину и самозабвенно и мягко целует, Чуя совсем забывается и просто наслаждается. — Думаю, я был бы не против использовать такую альтернативу, — хрипло бормочет, переменно прижимаясь к чужим влажным губам и чувствуя рассеянную улыбку. — Я тоже. Они ещё немного целуются, пока не понимают, что забываются и становятся всё более голодным до друг друга. Всё же долгая разлука сказывается, а в их случае иначе не получается. Крупицы внимания и крохи ласки очень будоражат. И как бы обоим не было плевать на консервативные шокированные глаза проезжающих мимо заправки водителей, они понимают, что пора немного остудить пыл, прислониться к друг другу лбом и усмирить тяжёлое дыхание с привкусом никотиновой гари. Чую это до странного заводит. Как змея-искусителя, предложившего невинной Еве запретный плод — плод вредной и губительной привычки, которая его самого спасает от стресса и навязчивых мыслей. — Так… о чём ты не перестаёшь думать? — М-м… — Ацуши хмурится и, чуть погодя, отстраняется. Какой-то мучительный вопрос омрачает его бледное лицо. — На самом деле, я… я стараюсь не делать этого, в смысле, не думать… тем более — говорить… — он тяжело вздыхает и переводит озадаченный взгляд на руку Чуи, в которой истлела и переломалась несчастная сигарета от их эсперовских игр. — Нужно? — Да, наверное… Чуя вновь достаёт пачку и зажигалку, и отходит к тому месту, где они оставили байк. Раскуривает для Ацуши сигарету и отдаёт её в тонкие пальцы, выдыхая в сторону струйку дыма. На любимом лице сквозит неуверенность и непонимание, и Чуя, вспоминая свой первый опыт, объясняет на пальцах, как всё делается. Когда Ацуши затягивается, видно, как он стоически терпит неприятные ощущения, до последнего не позволяя себе закашляться и сплюнуть эту крепчайшую дрянь. — Медленно выдыхай, — подсказывает Чуя, и его мальчик слушается. Через силу, он осторожно выпускает никотиновый рассеянный дым и прочищает саднящее горло. А потом гетерохромные глаза удивлённо распахиваются, и Ацуши немного качается. — Ох-х, вот оно что, — бормочет и закашливается, и облокачивается на подставленное плечо и руки. — Странные ощущения, кхм-кхм… как будто меня оглушило взрывом. — Сравнение, достойное многострадального героя Иокогамы, — со смешком комментирует Чуя и забирает сигарету из рук Ацуши, чтобы самому затянуться. — Ты в порядке? — Голова кружится и… как и всё перед глазами. Так и должно быть? — на утвердительный кивок Ацуши вздыхает. — Тогда я в порядке. Почему у тебя такого не происходит? — Я же сказал, я привык. Я курю уже много лет, и поэтому давно перестал так резко реагировать на сигареты. Мне даже немного завидно. — Это странная зависть… — вздыхает Ацуши и немного съезжает вниз по стенке заправочного комбини, чтобы опереться о неё спиной и уложить голову на низкое плечо. Шея затечёт, но ничего страшного. Ничего страшного… Перед глазами продолжает всё крутиться, но зато пропадают беспорядочные мысли. Приятная и облегчающая пустота воцаряет в голове, и это дарит такое долгожданное расслабление, что Ацуши позволяет себе забыться. Было бы здорово, если бы эта лёгкость не сопровождалась жуткой острой болью в горле и неприятным привкусом во рту, но всё в этом мире имеет свою цену. — Я думал о том, что будет, если я однажды оставлю Агентство и заживу новой жизнью. Сквозь спадающий занавес шума в ушах он слышит понимающее мычание и знакомый треск горящей бумаги. Признание ложится тяжелым грузом на сердце, и, чуть погодя, он снова тянется к чужой руке, чтобы осторожно втянуть никотиновую гарь. Всё также мерзко. — Веришь или нет, я тоже думал о похожем, — Ацуши осторожно и медленно выдыхает струйку дыма перед собой и тихонько кашляет. — Однако одно только упоминание об этом грозит мне проблемами, так что я тоже осторожен в своих мыслях и словах. Я тебя понимаю. От того ли, что никотин перекрыл кислород в крови и дал облегчающее головокружение, или от того ли, что его самые неприемлемые помыслы поняли и приняли, — непонятно, от чего именно, но тяжесть на душе верно спала. Он не один в этом. Он не один в своём противоречии и не он один остаётся наедине с навязчивыми мучительными мыслями. — Должно быть, другая жизнь нам светит только… в другой жизни? — Ха-ха, именно. — Но что нам мешает помечтать? — Соблазн. Чем больше мечтаешь о чём-то, тем больше впадаешь в отчаяние, которое грозит перерасти в действия. У тебя есть возможность оставить эту полную опасностей и бесконечного самопожертвования жизнь, но у меня нет, поэтому я очень редко позволяю себе о таком думать, — Чуя перенимает сигарету из чужих рук. — Ты ошибаешься, — качает головой Ацуши. — У меня также нет выбора, как и у тебя. Я же раб своих страхов и сомнений. Если уйду из Агентства — буду чувствовать вину за то, что не использую свою силу во благо, что оставил своих друзей. И я вновь почувствую, что вовсе не достоин жить. — Иллюзия отсутствия выбора… хах, ты же понимаешь, что мы сами себе это придумали? Не без помощи посторонних, конечно. Нам обоим кажется, что выбора нет, что случится что-то ужасное, если мы решим отойти от привычной жизни, — Чуя смолк и затянулся поглубже. — От привычного распорядка вещей… Головой я понимаю, что Портовая Мафия — лучшее место для меня. Прекрасно платят, ни в чём себе не отказываю, почти каждый день — как последний, и я проживаю его по полной программе. Я предан своей работе и люблю её, люблю то, что мне она даёт. Но в то же время… тяжело мириться с тем, что ты теряешь своих людей в вооружённых столкновениях. Тяжело мириться с тем, с какими ублюдками приходится работать. Я сам не святой, за мной грехов столько, что их хватит на перевоплощение в короля адских существ в следующей жизни. Но даже у меня есть мораль и человеческие чувства, которые порой проходят ту ещё проверку на прочность. Так что сердцем… я очень утомляюсь от этой работы. От несущих смерть приказов, от тяжести наваливающихся грехов, от крови невинных людей на руках, — Чуя дольше обычного вдыхает горько-подгоревший дым и запрокидывает голову. — Но лучшего и чего-то другого я не заслуживаю. В Портовой Мафии мне самое место. Вернее, я чувствую себя на своём месте. И только хочет третий раз подряд затянуться, как сигарету перехватывают… — Ты не прав, Чуя, — качает головой Ацуши. — Я стольких… ублюдков видел, живущих беззаботной и счастливой жизнью. И многие из них делали вещи хуже всех тех, что делаешь ты. Почему они могут, а ты нет? — Хотел спросить о том же тебя, — с уличающей тёплой усмешкой парирует, на что получает тяжёлый вздох. Ацуши зажимает двумя пальцами фильтр, обхватывает его губами и осторожно вдыхает. — Легче? — Не знаю, кхах, — озадаченно и досадно отвечает, выпуская со словами дым изо рта. — Проблем оно не решает, решения не даёт… но помогает отвлечься, — и, к удивлению Чуи, вновь затягивается. — Оставь мне немного, курильщик, — усмехается и забирает сигарету. — Это последняя, не волнуйся. Видно, как на лице его мальчика проскальзывает смутное облегчение. Он вновь приваливается головой к низкому плечу и наблюдает, как сизый дым растворяет перед глазами очертания дороги и фонарных столбов. Должно быть, точно также он растворяет и притупляет пожирающие чувства и мысли. Но стоит ли это здоровья? А не отравляют ли точно также, как никотин, все сомнения, страхи и опасения? Все они в равной степени вредны и губительны. Человеку, прошедшему огонь, воду и медные трубы, испытавшему отторжение и непринятие окружающих, тревожную растерянность перед настоящим и будущим, уныние и горесть прошлого, не избавиться от них так просто. Все эти чувства и эмоции — такая же губительная и вредная привычка, но о них никто всерьёз не говорит и не обращает на них внимания. А между тем они травят хуже и сильнее сигарет, потому что никогда не покидают человека. Зачастую… он добровольно им поддаётся, потому что думает, что не заслуживает здоровой и счастливой жизни. Он разрушает себя ими, наказывает и не оставляет путей отступления. — Почему мы так думаем? — М-м? — Почему мы убеждены, что не заслуживаем счастья? — бормочет хрипло-низким, полурычащим и непривычным для себя голосом. Прокуренным. Докатился. — Наверное, потому что несчастье и печаль стали для нас привычкой, как и эти мысли, — отвечает с такой же низкой хрипотцой. — От этого сложнее избавиться, чем от никотиновой зависимости… — Чуя смотрит вниз, туда, где Ацуши робко берёт его за руку и переплетает облачённые в перчатки пальцы. — Хах, но мы по-прежнему можем находить утешение среди всего этого. Мне кажется, мы не слишком безнадёжны. Ацуши слабо усмехается и даже немного смеётся. — Я стал менее безнадёжен благодаря людям, что меня окружили, — членам Агентства и тебе. После долгих лет убеждений в том, что я недостоин жить, я впервые почувствовал, что на самом деле достоин. — Ты можешь мне верить или нет, но ты сам «заработал» себе право на жизнь, — замечает Чуя, трепля белую макушку. — Может быть, Агентство помогло обуздать способность и дало возможность направить её в нужное русло, но без твоего рвения и желания помогать людям ничего бы не вышло. — Я не уверен, что это моё искреннее рвение, — засомневался Ацуши, прикрывая глаза от ненавязчивой ласки. — Директор сказал, что жизнь, которая не несёт пользы другим, не имеет ценности. У меня не было особого выбора. — Манипуляция, достойная Дазая, — закатывает глаза Чуя, затягиваясь. — Не удивлюсь, если по похожей траектории живёт и Акутагава. Угораздило же вас обоих попасть под влияние полоумных мудаков. — Кхм… дай, пожалуйста, — Ацуши снова отобрал у него уже порядком истлевшую сигарету, которую дай Бог хватит на две затяжки, и сделал вдох. — Ненавижу. — Даже так? — Даже так. Ненавижу то, какое влияние на меня оказал этот… человек, что вбивал мне гвозди в ноги и… аргх, не важно. Может быть, без этого я бы не стал хорошим человеком. — Открою тебе секрет, но большинство людей, которые прошли через такой Ад, становятся больными ублюдками вроде Дазая, хотя я не знаю, как он жил до нашей встречи. Ты хороший человек не потому, что тебе дали такое изощрённое воспитание, а просто… я не знаю, почему, — Чуя повернул голову, встречаясь взглядом с усталыми и несчастными глазами. — Ты чудо какое-то. Ацуши удивляется. Смотрит на него так наивно и неверяще, словно ребёнку сказали, что планета не плоская, а круглая, и крутится вокруг солнышка, а не наоборот. Это странное открытие так его поражает, что он и не верит поначалу, но потом… Вдруг прыскает и утыкается носом в низкое плечо. — Наверное, просто потому что сам выбрал таким быть, — рассудил Чуя, чувствуя на себе безнадёжный смех своего мальчика. — Это сильно. — Ты единственный, кто видит во мне сильного человека. — Едва ли, — качает рыжей головой, скрывая факт того, что самолично Босс и сестра Коё не могли не признать силу духа и отвагу «тигра из Детективного Агентства». Это обсуждалось в рамках «проблем» Портовой Мафии, но Чуя позволяет себе наглость забыть об этом аспекте. — Мне достался самый сильный тигрёнок в мире, я горд. — А мне достался самый лучший мафиози в мире, и я рад, — отвечает Ацуши, поднимая лучащиеся светом и радостью глаза. Чуя залюбовался и пространно усмехнулся. — Ну да… каждый бы позавидовал иметь парня-головореза. — Ты не головорез, — в голубых глазах появился откровенный скепсис. — Ты ценишь жизни людей, в отличие от Акутагавы и Дазай-сана. Ты ведь сам сказал, что тебе не нравится кровь невинных на руках. — Да, но тем не менее… — Чуя отводит от него мрачный взгляд, сжимая в руках очередную истлевшую сигарету. Захотелось ещё одну. — Я продолжаю марать руки, и никакие мои моральные ориентиры это не изменят. — И всё же… когда есть выбор между тем, чтобы отобрать или сохранить чью-либо жизнь, ты отдаёшь предпочтение второму, из всех зол выбираешь меньшее. В том мире, в котором ты живёшь, это лучшее решение, — Ацуши склоняет голову и заглядывает в голубые, сквозящие недоверием глаза. — Именно выбор определяет тебя как человека, Чуя. Тебя и меня. В ответ на это звучит молчание. Они смотрят друг на друга, стараясь не то добраться до истины в этом непростом разговоре, не то найти проблеск сомнения в сказанных суждениях. Но всё это прерывается отведённым взглядом и вытянутой пачкой сигарет. — Ты же сказал, что это последняя. — Да. Я выбрал не сдержать обещания, — бормочет Чуя, щёлкая зажигалкой и затягиваясь. Со стороны слышится усталый вздох. — Осуждаешь? — Беспокоюсь, — отвечает Ацуши. Чуя откидывает голову назад и выдыхает никотиновый дым в небо. Тяжёлый день, тяжёлый разговор, тяжёлое раскрытие души. Его мальчик может как дарить облегчение, так и нагружать таким ворохом моральных дилемм, что не хватит и пачки «Peace», чтобы избавиться от всех непрошенных навязчивых мыслей. Удивительно, как человек, подобный Ацуши, умудряется его оправдывать, ещё и при всей своей нелюбви и непонимании мафиозной деятельности. Несчастный Акутагава из лазарета только по праздникам выходит после столкновений с его пацифистскими взглядами. И как только Ацуши?.. — Слушай… а почему ты согласился встречаться со мной? — хрипло спрашивает Чуя, устало глядя прямо перед собой. — Неужели и тогда обманывался и оправдывал меня? Ацуши вздыхает. — Я никогда не обманывался. Я просто выбрал попытать счастья в своей жизни, — Чуя удивлённо смотрит на него. — Я даже и не надеялся, что мне, никчёмному идиоту, ответят на мои чувства взаимностью, не думал, что заслужил её, — Ацуши предаётся воспоминаниям, с тёплой грустью рассматривая горизонт вдали. — Поэтому, когда ты захотел стать со мной парой, я… не думал о том, правильно это или нет, хороший ты человек или плохой. Я думал о том, чем заслужил своё счастье. — Сомнительное счастье… — неверяще усмехается Чуя, стряхивая пепел. — И как? Не пожалел? Ты всё ещё влюблён в меня? Ацуши как будто изумляется. И не отвечает сразу. Чуя с затаённым беспокойством сглатывает никотиновую гарь и трещит кончиком подпалённой сигареты. — Нет, не влюблён, — вот как. Приходится затянуться поглубже, погорче. — Я полюбил тебя, и ни о чём не пожалел. Чуя закашливается от неожиданности. — Ты, кха-кхах… — Эй, тебе точно хватит, — подскакивает Ацуши и начинает хлопать его по спине. — Твоё тело же не восстанавливается само собой, не вынуждай меня отводить тебя к Йосано-сенсей. Куникида-сан говорил, что курение провоцирует возникновение рака лёгких, и я не хочу, чтобы ты… — Иди сюда, — прерывает, смеясь, этот поток испуганного причитания и притягивает к себе за воротник рубашки. — Я скорее заработаю себе сердечный приступ с такими сюрпризами, чем заболею раком. — А? — не понимает Ацуши, стараясь немного отстраниться. — О чём ты? Чуя безнадёжно улыбается, касаясь своим носом его. — И я люблю тебя. Растерянное «ох» тонет в мягком поцелуе. Ацуши тихонько стонет от того, как Чуя зарывается рукой в его волосы и приобнимает другой за поясницу, пододвигая ближе. А Чуя не перестаёт улыбаться, чувствуя, как в животе порхают ещё живые бабочки, а сердце по-глупому влюблённо трепещет в его двадцать пять лет. — И как ты прикажешь мне пожалеть о таком? — шепчет Ацуши, прерывая соприкосновение их губ. — Не жалей, — хмыкает Чуя, — тебе же лучше, потому что я тебя не отпущу. Я тоже выбираю попытать счастья. Хотя бы здесь, хотя бы с тобой. Судя по довольно прикрытым глазам и улыбке, с которой Ацуши примкнул к любимым губам, он совсем не против. Горький привкус их поцелуя растворялся в сладости душевного откровения и взаимной честности. Точно также, как темнота ночи рассеивалась в светлой дымке восходящего солнца на горизонте. От губительной привычки не избавиться так просто, возможно, она будет преследовать нас долгие и долгие годы, будь то никотиновая зависимость или приевшееся несчастье. Но это не значит, что в какой-то момент мы не можем оторваться от неё и выбрать то, что подарит нам радость. Выбрать счастье. Ведь жизнь всего одна, и есть ли смысл растрачивать её на страхи, сомнения и тревоги? Едва ли.