Есть только миг

Пока за широкими окнами алое зарево поглощало небо, Броня была заперта в стенах и бесконечной, нескончаемой суете. Служанки — часть, оставшаяся со времен матери, опытные и взрослые, часть — выбранные ею лично, юные и горящие, — кружили вокруг в подобии странного безумного танца, пока она садилась на стул, нога к ноге, пока она вставала, разводя руки словно бы в попытке обнять весь мир: они пилили и красили ее ногти, укладывали волосы красивыми волнами, вертели, словно куклу, облачая в тяжелые слои шелка и шифона. Бал в честь годовщины с ее инаугурации приближался так же быстро, как снаружи таяло солнце, и с каждой утекающей в бесконечность минутой пальцы, трогающие ее со всех сторон, становились все более непочтительными. Воздух пропитался запахом, от которого на языке невольно скапливалась сладкая слюна, когда масло и духи наносили ей на кожу и волосы, а губы ощущались мокрыми от тяжести помады. Броне казалось, что она задохнется, если никто не откроет окон. Когда все завершилось, они оставили ее у зеркала с высокой и резной рамой, принадлежавшего еще Александре — сколько поколений хранительниц Белобога, пришло ей тогда в голову, отражалось в нем за долгие века правления, и может ли она хоть когда-нибудь встать рядом с их величественными тенями, — и вернулись, чтобы сопроводить процессией, достойной какой-нибудь свадебной церемонии. Носки их туфель не смели приближаться к подолу ее темно-голубого платья, с тихим шелестом стелящегося по полу, держали идеальную дистанцию — как военачальник она могла оценить ее даже лучше, нежели как правительница, — но спину жгли взгляды: подобострастные, задумчивые, уважительные. Контролирующие. Броня не знала, что давит сильнее — корсет или тяжесть на ее сердце. Она видела множество балов за то время, что жила в этом дворце, и все они были похожи друг на друга. Матушка, красивая и холодная, словно стальное лезвие, всегда восседала на своем троне, наблюдая сверху вниз, и никто не смел предлагать ей танец — обычно отдувалась Броня, чье место подле почти всегда пустовало, ведь за первым танцем тут же рождался второй, а там и третий. Каждый считал благословением коснуться ее, провести по кругу, сжимая ладонь. Юные наследницы богатых семей смотрели, поджав губы, шептались, но улыбались, когда она поворачивалась, склонялись, бормоча комплименты и пожелания счастья, и Броня знала, что никто из них, способных, но не желающих понять, не сможет стать для нее поддержкой. В нарядной толпе она чувствовала себя особенно одинокой. Раньше праздники казались ей бесконечными — она сбегала в комнату раньше, чем отгремит хотя бы половина, иногда Соня успевала ловить ее и возвращать обратно до следующей попытки, иногда лишь гневно стучала в запертую дверь и уходила, гулко стуча каблуками по каменному полу, оставляя вариться в сковавшей тело усталости. Сейчас Соня не посмела бы хватать ее за руку, как раньше, но Броня знала, что уйти она не имеет права. Будучи на месте своей матушки — прямая спина, спокойное лицо, выдержанный тон, — не могла позволить думать о себе как о плохой хозяйке. Она принимала благодарности и комплименты, кивая мягко в ответ, позволяла целовать себе руку, хвалила наряды уже не юных наследниц богатых семей, обсуждала политические и экономические новости — и думала, думала, думала, что бы сделала матушка, что бы ответила матушка, не закрыла бы ли она глаза от печали и стыда, увидев ее теперь. Нести на себе этот груз было тяжелее во сто крат, зная, что все сравнивают, что все ищут изъяны. Та единственная, способная привести ее в чувство одним лишь вздохом, находилась сейчас слишком далеко, чтобы она хотя бы смела мечтать о взгляде на нее. Шаг, шаг, поворот — механические движения, заученные и идеальные до скрипа. Она была уверена, что их схоже обучали — возможно, один учитель танцев? Она уже почти не помнила лица той пожилой строгой дамы, что посмела назвать ее, только недавно оказавшуюся в Надмирье, неуклюжим утенком — лишь глаза матери, услышавшей это, гневные и темные, словно небо перед грозой, отпечатались четко, как на фотографии. Больше никто никогда не называл ее неуклюжей. Броня относилась к этим танцам как к тренировке собственной выносливости — как бег, как упражнения на плацу, когда ты считаешь до ста и знаешь, что потом тебе дадут отвлечься. Она была воином, она сражалась с монстрами — и уж точно могла вынести несколько десятков ужасно скучных танцев с ужасно скучными людьми. Кто бы мог подумать, что драться с порождениями Фрагментума действительно проще?.. Сееле бы наверняка вдоволь посмеялась над ней, услышав это — Броня сжала зубы, не позволяя колкой тоске растечься внутри. Не думать о Сееле. Не здесь. Не сейчас. Этим вечером она принадлежала лишь этим людям — даже больше, чем себе самой. — Моя госпожа, — у девушки перед ней смутно знакомое бледное лицо, тусклые светлые волосы, неловко закрепленные красивой узорной заколкой. — Рада видеть вас в добром здравии. — Все ли тебе по душе? — ответила Броня; слова привычно сорвались с языка, сдержанно-вежливые, умеренно-благодарные. — Несомненно, моя госпожа. Я в жизни не веселилась столько, сколько сегодня, — в ее тоне не было фальши, словно она и правда говорила то, что думала, и Броня неосознанно напряглась. Девушка склонилась еще раз, шепнула тихо, не поднимая глаз: — В саду вас ждет подарок. Она разжала руку, отходя, и Броня почувствовала, как все внутри сжалось, замерло волнительно, когда на пол под ее ноги медленно спланировала маленькая бумажная бабочка. Она ничего не объяснила — поднялась под множеством взглядов, махнула рукой, возобновляя приостановившиеся танцы, подхватила юбки и вышла из зала чуть более спешно, чем того требовали приличия. Двери закрылись за спиной, отрезая шум и жар, позволяя ей погрузиться в тишину и вечернюю прохладу дворцовых садов. Здесь когда-то матушка впервые обняла ее с ласковыми словами. Здесь когда-то впервые матушка велела ей не лезть не в свое дело. Здесь когда-то — в первый и, надеялась, в последний раз она рыдала, сидя на каменном полу у фонтана и прижимая к щеке наполовину осыпавшийся бутон первоснежника. — Ты и правда пришла, — произнес голос за спиной, заставив ее вздрогнуть. Сееле вышла из темноты, сотканная из теней, словно видение: забранные волосы, очаровательное в своей простоте платье, не прикрывающее острых худых коленок. Броне захотелось остановить время, чтобы любоваться ею снова и снова — такой непохожей и одновременно похожей на себя, ведь никакому платью не скрыть цепкие глаза и повадки воина. — Я думала, ты слишком занята всеми этими пустословами. — Разве могу я не прийти, если ты зовешь? Сееле отвела взгляд. Броне до сих пор казалось странным то, как она, не моргнув глазом, выслушивала грубые оскорбления, но по-детски очаровательно смущалась от добрых слов привязанности. — Ты очень… хм, хорошо выглядишь. — Ты тоже, — искренне отозвалась Броня. Это было преуменьшением, сильным преуменьшением, но сейчас, находясь с Сееле один на один в полумраке садов, вместо долгих красивых речей на язык шли лишь прямые открытые слова. Те, что нравилось той гораздо сильнее. — Не знала, что у тебя есть платья. Оно очаровательное. — Оно принадлежало Нат, на самом деле… Она просто перешила его для меня. Броня могла представить: Наташа, склонившаяся ночью над тканью в свете лампы с мыслью, что это порадует Сееле. Ей захотелось прижать ладони к груди, словно это могло помочь справиться с внезапным наплывом нежной теплоты. Подумала: Сееле заслуживала такой любви как никто другой. И прежде, и впредь. — Ты могла войти в зал. Сееле дернула плечом, скривила рот. — Нет уж. Ты сама знаешь, что мне там не место. Но мне просто… я хотела посмотреть на тебя. Вот и все. Броне захотелось обнять ее, чтобы расслабить эту струну постоянного напряжения внутри хотя бы на краткий миг их встречи. Сееле казалась ей благословением небес — та, кто видела ее изнутри, та, с кем не нужно было притворяться. Она приходила тогда, когда была нужна больше всего, и уходила, когда Броне требовалось немного личного пространства, словно чувствовала ее так же хорошо, как и себя. Сееле не позволила Броне погрузиться в мысли глубже, чем требовалось — чуть склонилась, заведя руку за спину, словно кавалеры, оставшиеся за стенами Форта. Протянула свободную ладонь, мраморно-белую в свете фонарей. — Могу ли пригласить леди на танец? Броня не смогла сдержать недоверчивого смешка, но руку подала, ощущая, как тепло растекается от места соприкосновения их пальцев. — Сколько у тебя еще талантов, о которых я не знаю? — Талантов? — Сееле ухмыльнулась словно ребенок, задумавший проказу. — Ты что, шутишь? И притянула ее за талию. До них доносились, смутно, едва различимо, музыка, смех и разговоры, мелькание тканей за стеклом, мешанина запахов, от которых кружилась голова — но это все оставалось внутри, в зале, полном людей, занятых выстраиванием догадок так же активно, как и личных связей в попытках превзойти друг друга. Броня же ощущала головокружение иного типа: когда не хватает дыхания, когда руки дрожат и мокнут, а в голове туманная пустота, ведь напротив — бесконечная синева, поглощающая свет, нежный росток улыбки в уголках губ, который Броня хотела бы защитить всем, что у нее есть. В отделенной от окружающего мира, застывшей во времени вселенной они кружились в тишине, неловко и нерешительно, сходились и расходились, касались друг друга осторожно, элегантная сдержанность и нетерпеливая порывистость — но Броня могла поклясться, что ни один из сегодняшних танцоров не принес ей большего удовольствия, чем звук смеха Сееле, когда они столкнулись после поворота, чем тепло ее руки и ее дыхание на губах, когда они соприкоснулись лбами, покачиваясь, словно лодочки в бурных водах, деля на двоих одну улыбку. — Ты умеешь танцевать, — выдохнула Броня почти шепотом, отбрасывая перчатки и переплетая пальцы с пальцами Сееле, теплыми и шершавыми. — Немного. Но умеешь. Мне понравилось. — Не говори мне таких слов после того, как потанцевала с множеством людей, которые действительно умеют это делать. Выглядит как жалость. — Похоже на то, чтобы я тебя жалела? — Ты просто добрая, — помолчав, отозвалась Сееле. От нее пахло чем-то пряным — запах, ассоциирующий у Брони с теплом. — И знаешь, как правда умеет ранить. Броня закрыла глаза, сосредоточившись полностью на том, как большой палец Сееле нежно поглаживал ее ладонь. Хотелось забыть о том, что существует что-то еще, кроме них — и этого островка в темноте среди цветов, свидетелей ее радостей и горестей. — Ты заслуживаешь лучшего, чем вся эта лживая мишура, — пробормотала Сееле. Броня горела от ее взгляда, от ее дыхания, и даже мысли в ее голове словно плавились. Она вздрогнула, распахнув глаза, когда почувствовала легкое — крыло бабочки — прикосновение губ к щеке. И шепот на ухо: — Можно тебя поцеловать? Все, на что хватило Броню — на рваный судорожный выдох. Сееле поцеловала ее снова — в другую щеку. Снова и снова, с каждым поцелуем опускаясь все ниже, рисуя линии огнем и сладостью, пока пальцы ее скользили по ладоням, запястьям, плечам в незатейливой щекочущей ласке. Могло ли это быть реальностью: руки Сееле на ее коже, губы на шее, на щеке, на скулах, дразнящие и почти отчаянные, словно кто-то мог сейчас оторвать их друг от друга, не дать ей коснуться поцелуями каждого участка на лице Брони. Броня пыталась поймать ее губы своими, но та уворачивалась, усмехаясь нежно, позволяя лишь по-котеночьи тыкаться в подбородок. — Пожалуйста, — взмолилась наконец тихо, искра из эмоций на грани взрыва, — пожалуйста, Сееле… — Чего желает моя королева? — Поцелуй меня. Сееле улыбнулась, дразнясь совершенно бесстыдно, словно не видя, как Броню трясет и разрывает. — Что я и делаю сейчас. — Ты невыносима! Лицо Сееле — сухое и горячее, — пылало так же, как и Броня, вся, от макушки до пяток. Она сжала его ладонями, не позволяя отодвинуться, и прижалась к губам с жадным исступлением, определенно недостойным великой хранительницы — но абсолютно простительным неизлечимо влюбленному человеку, тоскующему по своей любви большую часть времени. На мгновение они позволили себе забыть, что любой мог выйти в сад и увидеть их впаянные друг в друга, слившиеся в поцелуе тени. Ведь какое дело до людей, когда в твоих руках вся вселенная.