Он не скажет (точно нет)

      Экубо любил волосы Теруки — о, они были восьмым чудом света, сотворенные самим мирозданием, или может, даже чем-то выше. Когда короткий ёжик прически вновь сменился чем-то более длинным, Ямочки заметили, что им стало куда сложнее концентрироваться на других вещах; он злой дух, каждое его действие, каждое слово или поступок были пропитаны сарказмом, язвительностью или запрятанным ножом в спину —…но стоило Ханадзаве посмотреть, стоило ему лишь улыбнуться, или не дай боже, протянуть ему расчёску — весь сарказм с язвительность исчезали, как кролик в шляпе фокусника, а ножик неожиданно превращался в нервные руки, дотрагивающиеся до светлых прядей так, словно они были настоящим золотом.       Дыхание задерживалось, и к счастью, Экубо оно и не нужно было вовсе, иначе рядом с Теруки он бы давно задохнулся — немыслимо, уму не постижимо. Ямочки бранят себя за мягкотелость, а пацана обожествляют за мягковолосость, сказал бы он Рейгену, паршивец бы рассмеялся ему прямо в лицо.       Пальцы пропускают чужие пряди, словно солнечный свет через ладони: Ямочки чувствуют, что обжигаются, оставляя клеймо на своем теле, но вместе с этим они ощущают себя живыми.       Экубо боится того, какое влияние оказывает на него Теруки — боится, что пойдёт по первому зову, боится, что будет готов отдать…что-то большее, чем очередное своё возрождение.       Боится, потому что знает, что уже.       Голубые глаза щурятся до гусинных лапок, а губы изгибаются в усмешке, — настолько, что появляются ямочки.       Экубо по-дурацки завидует им, но тянется сцеловать, ныряя руками под растянутую домашнюю майку, касаясь рёбер, вызывая приступ чужого смеха. Привычка боятся щекотки — по-человечески уморительно. Такой сильный, независимый, смелый, а боится подобного. Если бы Экубо знал об этом в прошлом, то драка в брокколи прошла бы куда легче — и, конечно же, — более интересней.       Ямочки ухмыляются.       — Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Теруки, умоляющем меня о пощаде, — звучит насмешливое.       Ханадзава вырывается, тяжело дыша — Экубо ойкает, получая в плечо подушкой, кинутой эсперской силой.       — Это даже не в рифму, дурак! — фыркают ему с румянцем на щеках, недовольно сложив руки на груди.       Волосы растепались красочным ореолом на кровати, и Ямочки наклоняются, проводя по чужой щеке пальцем. У Теруки спирает дыхание, и он распахивает глаза, удивленно смотря на лицо перед собой.       Пожалуй, Экубо любил не только чужие волосы. Но вслух пацану он об этом, конечно же, не скажет. Не скажет, потому что говорить что-либо, целуя этого самого пацана, в общем-то, очень трудно.       Но возможно, ему стоит попытаться.       Теруки возмущенно смеётся.