Сын маминой подруги

      Бакуго Кацуки никогда не обращал на Мидорию Инко особого внимания. До него собственная-то мать могла доораться через раз, и то он старательно делал вид, что уступает не ей, а неизбежному течению круга жизни или самому Будде лично. И уж тем более ему не было дела до мнения тихой незаметной тётушки — пусть и матери Изуку, пусть и маминой подруги.       Как ни странно, с Мидорией Инко он познакомился раньше, чем с её сыном. Ну, насколько Кацуки мог припомнить. Странно, что ему вообще что-то вспоминалось — не такое уж важное событие, не такой уж важный человек.       В тот день мама забрала его из детского сада пораньше, потому что у него пошла кровь из носа. На нежно-голубенькой детсадовской рубашечке, которую Кацуки нежно ненавидел, осталась крутецкая клякса. А под глазом Как-его-там-ямы наливался крутецкий синяк. Как-его-там-яма уже обзавёлся дофига бесполезной причудой, и выпендривался. А ещё ему почему-то не нравилось, что Кацуки зовёт его Косоглазом, хотя тут всё было по факту. Мог бы и Жопоглазом назвать, между прочим.       Тогда у Кацуки причуды ещё не было. Но за сомнения в его способности стать героем он уже убивал. По крайней мере, пытался.       В общем, Косоглаз сам нарвался, ну-как-ты-не-понимаешь? И вообще, всё было под контролем! И вообще-вообще-вообще, победителей не судят!       Мама этими аргументами почему-то не прониклась, хотя могла бы и поддержать сына, потому что воспитательницы не прониклись тоже. Хотя от людей, которые не понимают важность геройских тренировок с раннего возраста, и вместо этого суют какие-то раскраски, Кацуки многого и не ждал. Но родная-то мать!       «Ты-на-кого-похож-вообще» — поинтересовалась родная мать. «Какой-нахрен-Косоглаз-какие-победители-чтоб-тебя». «И вообще, перестань говорить вообще!».       Воспитательница вежливо поинтересовалась, почему они друг на друга орут. Мама вдруг резко тоже стала вежливой, и потащила его домой. Кацуки еле успел скорчить рожу Косоглазу — «ну ты и дурак!», и не успел — воспитательнице. Чтобы она поняла глубины его не-раскаяния.       Вот это уже мама понимала. К сожалению. Она что-то говорила, и говорила, и говорила, и вела его за руку — а это ещё зачем. У Кацуки последнее время ужасно потели ладони, и он чувствовал, ну, что-то такое. Причуда, ну точно скоро должна была появиться причуда! Вот что он чувствовал — предвкушение. И лёгкий ужас от того, что это окажется просто копия маминой, а не что-нибудь невероятно крутое.       Но так получиться никак не могло. Он же был не кто-то там, а великий Бакуго Кацуки! Ладно, пока не очень великий, но в буууудущем…       Мама нервно посмотрела на светофор, потом — на его довольную рожицу, потом снова на светофор. Потом не выдержала, и всплеснула руками:       — Ну тебе что, совсем пос… пофигу?       — Тебе тоже посрать, — хладнокровно ответил Кацуки. — Тебе просто неохота извиняться перед родаками этого хлюпика, и ты хочешь, чтобы я тоже извинился. Из вредности.       Мама очень нехорошо сощурила глаза. Но тут наконец включился зелёный, а после перехода дороги она вдруг сменила тему.       — Я таку-у-ю фигурку Всемогущего в магазине видела, — притворно вздохнула она. — В костюме, как это там, Золотой эры.       Кацуки навострил уши. Фигурка Всемогущего — это хорошо, это офигеть как хорошо, но чувствовалось какое-то кидалово. Кацуки пока не мог просечь, какое.       — Надо сводить тебя на неё посмотреть. Чтоб ты понял, что мы тебе теперь не подарим, — торжествующе закончила мама.       — И не надо, — возмущённо запыхтел Кацуки, — Я у Санты попрошу.       — Санта, между прочим, тоже только послушным мальчикам подарки дарит, — голос у мамы с каждым словом становился всё противнее. Ещё противнее было её молчание потом. И самым противным — то, что Кацуки ничего не мог ей ответить.       Он очень обиженно пыхтел аж до следующего перехода, пытаясь выдрать у мамы руку, чтобы убежать вперёд, или хотя бы идти этак оскорблённо и независимо. Мама держала крепко.       Кацуки попыхтел ещё немного, и решил, что Санта может идти лесом. Он всё равно не Всемогущий, и вообще не существует. Наверное. А ещё, до Рождества огромная куча времени, и тут не то что Санта — тут и мама всё забудет. Хоть она и безжалостная вообще совсем.       Безжалостная вообще совсем мама вошла во вкус и принялась грозить ему домашним арестом, запретом на телевизор, и тем, что всё расскажет папе. Кацуки мрачно пинал камушек, с каждым разом сильнее и сильнее. И очень хорошо, что он промахнулся, когда перед ними возникли чужие ноги в аккуратных туфлях с круглыми носами. Одно дело — детсадовцам синяки ставить, а другое — взрослым тётям.       — Здравствуйте, — вежливо поздоровалась женщина, и даже склонилась в поклоне. Кацуки видел её первый раз в жизни, а у него уже всё чесалось. Ну не нравились ему вежливенькие. С ними типа тоже вежливым надо быть.       — Здравствуйте, Мидория-сан! — мама поздоровалась таким не-маминым тоном, что это было прямо жутко.       И тут с места в карьер должен был начаться нудный взрослый разговор — если бы мама не забыла легонько пихнуть Кацуки в спину, чтобы он тоже поздоровался, а она обычно забывала. Но Мидория-сан сделала странную вещь. Она слегка наклонилась, и посмотрела Кацуки прямо в глаза.       Ну и ясное дело, получилось, что он тоже посмотрел ей в глаза. Глаза были зелёные, и волосы зелёные, и фамилия Мидория — смешно. Но смешно не было.       Взгляд у неё был какой-то не как у взрослых. Вот у девочки одной в детсаду Кацуки видел такой взгляд. Она всё сидела такая тихая в уголке, рисовала ерунду какую-то. Очки эти ещё, чёлочка — все в пример её ставили, что послушный ребёнок. Если кто-то дразнил она тоже просто смотрела. Смотрела-смотрела, а потом Серикаве чуть ладонь не прокусила. Ненормальная совсем вообще.       А взрослые же нормальные. Ну, кроме мамы, но это мама. От неё один раз полицейский на другую сторону улицы перешёл.       Мидория-сан кривовато улыбнулась, сузив глаза, и вроде как стала нормальной. Почти.       — А это… — начала она.       — Это Кацуки, мой сын, я вам рассказывала, — затараторила мама.       — Ждрасьте, — буркнул Кацуки без тычка и напоминаний. Ему было как-то странно. Как-то не так. Не стыдно, но… подозрительно близко. А с фига ли, спрашивается? От Мидории-сан заразился, что ли?       Он даже упустил момент начала взрослого разговора. Попытался прислушаться, когда среди всяких «алименты», «судебное разбирательство», «съёмная квартира» и «шаговая доступность» вдруг прозвучало «детский сад», но оказалось тоже неинтересно. У Мидории-сан был сын такого же возраста, его надо было куда-то пристроить, а мама зачем-то пыталась впарить ей детсад Кацуки, будто это лучшее место на свете.       Кацуки с ненавистью посмотрел на чистую рубашечку — его ещё и переодели, изверги! Палец будто сам потянулся к носу, и вылез оттуда восхитительно красным.       «Ага», — подумал Кацуки. — «Ага».       Мама уже здорово ослабила бдительность, как всегда случалось во время взрослых разговоров. Поэтому, когда у него из носа хлынуло, первой ойкнула Мидория-сан. Но он ещё и засмеялся как долбанутый, и этого мама не могла пропустить.       — Сука, — со вкусом сказала она.       Мидория-сан ойкнула ещё раз. Мама закашлялась, и полезла в сумочку за влажными салфетками, но рубашку было уже не спасти. Разговор — тем более.       Прощание вышло настолько неловким, что теперь уже мама обиженно пыхтела всю дорогу, и даже рявкнула не на Кацуки, а на какого-то несчастного среднеклассника. Это было уже неопасное состояние. Нет, мама ещё долго будет ворчать всякие «да-на-кого-ты-похож» и «в-кого-ты-такой-пошёл», и папе будет жаловаться долго и громко, но отбирать телевизор точно не будет.       Потому что все знают, в кого Кацуки пошёл. Ну в самом деле, не ядерная физика.       Мама всё-таки сделала последнюю попытку докричаться до его совести. Уже перед самым домом она остановилась и спросила трагическим тоном:       — И тебе не стыдно? Перед взрослым, малознакомым человеком?       Не Кацуки вообще-то тут ругнулся перед взрослым малознакомым человеком, но об этом он говорить не стал.       — Нифига, — просто ответил он с возмутительно широкой улыбкой.       ***       С Изуку они познакомились уже совсем скоро. И очень странно, что Кацуки не запомнил этот момент. Ну там должны же были пробежать мурашки по позвоночнику, пролиться свет с небес, или что там случается, когда сталкиваются люди, судьбой предназначенные помотать друг другу нервы.       Тогда они ещё ничего не мотали. Тогда с Изуку было классно. Кацуки, правда, изо всех сил отказывался это признавать, но некоторые штуки были неоспоримы.       Например, та самая фигурка Всемогущего. И то, что Изуку ничего не имел против, когда Кацуки вцепился в неё хваткой утопающего и жадно спросил:       — День Рождения? Рождество?       — Не, — ответил Изуку, и отвёл глаза.       Значит, в ответе должны были быть какие-нибудь слова типа «папа», «алименты» или «развод». Развод вроде как был настолько фиговой штукой, что это не перекрывала даже фигурка Всемогущего.       А Кацуки был вроде как бессовестный, но не совсем же дурак. О Всемогущем они дальше и говорили. И оказалось, что Изуку — вот это вот мамино тощее лохматое чудо — понимает. Так, как только Кацуки до этого понимал.       Мама, конечно, пыталась всё испортить. Взрослые — они такие. Вот эти все «в-отличие-от-тебя-Изуку», «в-отличие-от-меня-Инко». И взрослые разговоры.       Правда, они стали уже не такие нудные. Мама говорила нормальным своим голосом, и больше не называла тётю Инко «Мидория-сан». Она даже иногда вворачивала словечки типа «нахрен». Значит, дружба благополучно состоялась.       У Кацуки дружба состоялась тоже, так что теперь он мог оттащить Изуку в сторонку, пока эта ненормальная ржёт на скамейке, а тётя Инко улыбается вроде даже не из вежливости. «В-отличие-от» они с Изуку обсуждали серьёзные вещи — Всемогущего, других всяких героев, и фигурки героев, и карточки с героями, и как добыть денег, если тебе ещё маловато лет. Эта тема была скользкая, и могли всплыть алименты, так что потом они переходили на причуды. На причуды героев, вообще на всякие причуды, и на то, какие у них будут причуды — прям крутые вообще. И на перспективы поступить в Юэй. Вот скоро они пойдут в младшую школу — скоро-скоро, и нахрен детский сад! А там и средняя, а там и Юэй. Очень скоро, хотя можно бы и побыстрее.       Изуку мог трещать, не переставая. Кацуки не очень-то отставал. Мама, проржавшись особенно демонически, вдруг сказала, что у неё от них голова болит, и чтоб они подышали воздухом, побегали там. Когда они бравой командой ходили дышать воздухом, и возвращались под вечер, маме это тоже почему-то не нравилось. Кацуки бы ей это припомнил, но тут была тётя Инко. И у неё, как у человека непривычного, точно бы голова разболелась.       А мама и дальше придиралась. Когда они решили обследовать площадку на предмет злодеев и злодейских ловушек — потребовала быть на виду. Игра в героев и злодеев ей не нравилась — мол, прекратите драться. Пришлось и правда тупо бегать в догонялки. Нееее, это была геройская тренировка. Они, может, и детсадовцы были, но не совсем тупые.       Мама наконец успокоилась — но ненадолго. Потому что Изуку, как с ним часто бывало, вдруг запнулся, и такое чувство, что о собственную ногу. Кинулись к нему все, но он уже поднимался, и в глазах у него ни слезинки не было, хотя коленку об асфальт он здорово свёз.       — Сука, — мужественно сказал Изуку, и шмыгнул носом — но только разок.       Вот эти взрослые — они такие, ну, взрослые. Вот если бы это Кацуки сказанул — такой бы вой поднялся. А так тётя Инко только глаза округлила, и дальше уже дула Изуку на коленку и заклеивала её смешным цветным пластырем, будто ничего и не было. Мама злобно покосилась — почему-то на Кацуки. Почему-почему, потому что нет в мире справедливости.       И никто эту тему не поднял. Только когда они уже шли домой, Кацуки услышал, как тётя Инко, идущая впереди, осторожно спросила у Изуку:       — Ты… м-м-м… Ты знаешь, что это за слово?       — Его говорят, когда неприятно, — весьма толково объяснил Изуку, и снова шмыгнул носом.       — Давай ты больше его говорить не будешь, — только и попросила тётя Инко.       — Ага, — только и кивнул Изуку.       Вот так у них всё было просто. Так вот оно всё просто у послушных хороших мальчиков.       Самое странное, что мама ничего не сказала. Просто приподняла брови, будто опять спрашивая: «И тебе не стыдно?».       «Не-е-е», — мысленно протянул Кацуки. А не-мысленно — только хмыкнул.       ***       А потом они выросли, и пошли в младшую школу, и оказалось… Да всё оказалось, как Кацуки и думал. Причуда ему досталась крутая, потому что иначе и быть не могло. Взрослые всё ещё вели себя как взрослые, то есть, по большей части — как отъявленные тупицы. Это же они придумали, что лучше быть послушным хорошим мальчиком. Но почему-то в упор не замечали, что Кацуки таким не стал, и не собирался.       Ещё тупицы-взрослые придумали проводить в младшей школе спортивный праздник, на котором запрещено пользоваться причудами. «Техника безопасности» и ещё что-то там про «справедливость», тоска, короче, зелёная. Вот в Юэй нормальный спортфестиваль, он наоборот под причуды заточенный! Но до Юэй всё ещё было далеко.       — Ну хоть сегодня Деку будет проще, чем всем, — мрачно пошутил Кацуки в раздевалке. И все заржали, как идиоты, хотя шутка была не самая удачная.       Ну как все. Ясное дело, Изу… Деку не заржал.       А потом оказалось, что Кацуки и без причуды не совсем уж дурак, и так тоже может всех порвать. Во-о-от, главное — геройские тренировки с раннего возраста! Деку, чучело этакое, даже «кто быстрее булку съест» пытался выиграть на полном серьёзе. И там тоже продул. Ну смех один.       Кто-то смеялся. Кацуки не смеялся. В раздевалке он не смеялся тоже, только ухмылка эта идиотская будто к губам прилипла.       — Дово-ольный? — мама ухмыльнулась почти что так же, только чуть-чуть добрее. — Ну, иди есть, чемпион.       А папа просто показал огромную коробку с обедом.       И Кацуки даже мог бы проникнуться всей этой ерундой про «главное не победа, главное — участие, а ещё — провести время с семьёй, с любимыми одноклассниками», и какую ещё там чушь им втыкал директор. Но были два важных обстоятельства. Во-первых, мама каждые пять минут кровожадно обещала, что они на соревновании родителей всех порвут, и даже папа, приобнявший её за плечи, не мог умерить её пыл. А во-вторых, совсем рядом сидел чёртов Деку. И, конечно же, тётя Инко.       Из-за неё-то они рядом и сидели. Мама всё ещё дружила с ней, хотя и как-то неловко, не так, как раньше. Каждый раз, когда в их взро-о-ослых разговорах речь заходила об Изуку, мама зверски заминалась. Тётя Инко никак не реагировала, но на чай приходила всё реже и реже. Но у взрослых даже это всё равно считается за дружбу. Если у них вообще что-то считается за дружбу, а не обозначается вот этими тупорылыми словами «хорошие знакомые».       Вот они с Деку хорошо-о-о знакомы, но какие из них хорошие знакомые? И тем более друзья.       Выяснилось, что тётя Инко в соревнованиях для родителей участвовать не собирается. Мама тут же съехала с темы и совершенно не своим голосом принялась хвалить сраного Деку за старание. «Главное не победа», ля-ля-ля, все дела. Деку неловко спасибил через каждые два слова, но вид у него был страдальческий. И у мамы. И у папы. И у тёти Инко.       Короче, как всегда Деку всё портил. Вот не было бы его, и мамы бы нормально дружили дальше. И Кацуки бы дружил. С кем-нибудь. И был бы хорошим мальчиком и далее по тексту.       Мысль была какая-то дурацкая, и Кацуки вдруг понял, что у него вид тоже страдальческий. Посреди спортивного праздника. Где он вынес всех в половине конкурсов и сидит веселится с семьёй. Ну круто.       А тут ещё чёртов Деку потянулся за чёртовым бутербродом, и на его бледной тощей огребалке показался ожог. Сраный спортивный праздник, сраные футболки. Но всё было ещё ничего, потому что заметил только Кацуки. И тётя Инко конечно, её внимательные глаза.       Почему-то по ним казалось, что это она только что обожглась. Почему-то по ним казалось, что она всё знает. Кацуки захотелось завыть. Да он сам, сам, сам он всё! И ещё, между прочим, я не хотел! Это всё причуда, она крутецкая-крутецкая, и очень мощная, а я младшеклассник и довольно-таки тупой, и иногда она слишком крутецкая даже для меня. Я не хотел его обжечь, я не хотел, чтобы он плакал, иногда я хочу, чтобы он плакал, но в тот раз не хотел, честно-честно. Послушайте, тётя Инко, послушайте. И не смотрите так.       А потом чёртов Деку посмотрел в глаза своей матери, и понял, что она поняла. А она поняла, что он понял, и где-то между ними пронеслось: «Позже поговорим». Мда, всё-таки семейство Мидория было хорошими знакомыми семейства Бакуго — поэтому-то до Кацуки и дошло, кто там что понял.       Выть расхотелось в мгновение ока. Кацуки пришёл в ярость, потому что стало яснее ясного, что чёртов Деку его сдаст своей матери, как последняя крыса, а та пойдёт к матери Кацуки, потому что они всё ещё подруги или там знакомые, да тут и к незнакомой пойдёшь в такой ситуации. А там ой что бу-у-удет. Нет, даже не «ой что». Конец света. Откуда-то Кацуки знал, что мама не будет кричать, и ругаться не будет, и даже не будет заставлять его извиняться перед Деку. Она просто перестанет с ним разговаривать — и в лёгкую выдержит неделю или даже две.       Но ярость была уже лучше. Ярость означала, что Кацуки со всем разберётся. По крайней мере, какую бы там подлянку Деку ему ни подстроил, всегда можно успеть раскатать его по асфальту.       И вместо того, чтобы во всю силу болеть за родителей, он одним глазом следил за Мидориями. И в оба уха слушал.       Толпа тупорылых младшеклассников вовсю орала, и только по губам Кацуки смог разобрать извечное материнское «ты-ничего-не-хочешь-мне-сказать?». А Деку… Чёртов Деку… Его мяуканье Кацуки тем более не расслышал, но тут всё и без слов было понятно. Он помотал своей упрямой кудрявой башкой.       «Точно-всё-в-порядке?»       Кивок.       «Изуку» — и взгляд тёти Инко, покруглевшей, мягкой и тихой тёти Инко вдруг блеснул сталью, — «Где ты обжёгся?».       Ну и конечно ответ Кацуки разобрать не смог. Как раз родители финишировали. Его — третьими.       — Э-эй, — мама взъерошила ему волосы, то есть, вид у него был гипер-страдальческий. — Ты что, серьёзно расстроился, что мы не победили?       — Неа. Главное — участие, бла-бла. — пробурчал Кацуки, всё ещё не сводя глаз с чёртового Деку.       Мама довольно рассмеялась, уперев руки в бока.       — Масару, — торжественно объявила она, — нам подменили ребёнка!       Может и подменили, только уже давно. Когда-то Кацуки и представить бы не смог, что будет прижимать Изуку к стене где-то за школой, крепко держа за воротник, и шипеть в лицо что-то вроде «колись-что-ты-там-матери-насвистел».       А он молчал. И смотрел, смотрел, вот сука он такая. Молчал, когда Кацуки встряхнул его разок. И когда потряс хорошенько. И когда Кацуки швырнул его на землю, и не ударил только потому, что думал об Инко-сан и её «ты-ничего-не-хочешь-мне-сказать?».       И только когда он плюнул, развернулся и собирался уйти, этот болван соизволил выкрикнуть ему в спину:       — Сказал, что дома обжёгся, когда ужин разогревал!       Кацуки обернулся. Открыл рот. Закрыл. Снова открыл.       — Думаешь, твоя мама дура? — только и сказал он.       Изуку сидел на земле и облизывал потрескавшиеся губы. И взгляд его был здорово похож на взгляд Инко-сан — ну, тот, стальной.       — Я не дурак, Каччан, — огрызнулся он.       И Кацуки ушёл. Спустил ему это. Ну потому что видно было, что он сейчас заплачет, а Кацуки этого не любил, хотя и хотелось иногда довести его до слёз. Хотя он частенько так делал.       Ещё он ушёл потому, что кое-что вспомнилось. То, что мама говорила раньше, то, что она не сказала сейчас — только потому, что не знала.       «Тебе не стыдно?».       Конечно, ему стыдно не было. Ни перед Инко-сан, и уж точно не перед чёртовым Деку.       ***       Средняя школа — совсем другое дело, чем младшая, или детский сад. Жить становится куда круче. Жить становится куда отстойнее. В половине случаев говорят — «вы уже взрослые, и должны понимать…», а в половине — «да-что-ты-ещё-вообще-понимаешь-вот-вырастешь-поймёшь».       По крайней мере, больше ни-ког-да не всплывали такие понятия, как «хороший» или «послушный». Кацуки считался перспективным — дофига перспективным, хоть завтра в Юэй — и «в-отличие-от-тебя» говорили не ему — про него.       А Деку… Ой, в жопу пошёл ваш Деку, ясно?       Будто у Кацуки дел своих не было. Тренировки. Много тренировок. И учёба ещё, про неё нельзя было забывать тоже. «Хоть завтра в Юэй» — это, к сожалению, преувеличение. Сначала нужно было неслабо так порвать задницу.       Когда тут ещё о Деку думать, а? Да Кацуки его и не замечал. Ну вертится там что-то под ногами, вякает иногда полную чушь. Совсем уже крыша поехала, видимо. Смех один.       Ну и как тут не посмеяться, если смешно? Так, вернуть с небес на землю. Слегонца. Никому от этого хуже не будет.       Возражений, по крайней мере, ни от кого не поступало. Одноклассники по большей части были в восторге. Учителя или в упор не замечали, или не одобряли, но молча. Деку… Деку что-то там щебетал, но кому интересно?       Мама… Кажется, иногда мама хотела о чём-то поговорить с Кацуки. Он замечал это по глазам и по тому, как она вздыхала. И, конечно, притворялся, что не понимает ничегошеньки, потому что и говорить им было не о чем.       Во-первых, она не могла ничего знать. Во-вторых, у них был уговор особо не лезть друг к другу. Уговор состоялся после того, как еще на первом году средней школы Кацуки орал на мать два часа подряд. Она, ясное дело, не отставала, и всё это время орала на него. Как отец выжил в такой мясорубке, и не сдал их обоих в психушку или полицию — вообще непонятно.       Воспоминания об этом дне плавали в красном тумане, но кое-что ещё помнилось. Самое, так сказать, вкусное — «Да нахера ты мне вообще нужна», ответное: «Так катись тогда отсюда», хлопок дверью. Два хлопка.       Тем вечером папа долго отпаивал маму чаем на диване в гостиной. Вид у обоих был такой, будто они проревели полдня, чего, конечно, быть не могло. Разве взрослые плачут? Тем более, по такой фигне.       Папа долго и успокаивающе бормотал. Всякие там «сепарация», «переходный возраст», бла-бла-бла. Мама сначала вяло отгавкивалась: «ну и пусть валит нахуй», «это, блять, не возраст, это характер мерзкий». Потом замолчала — заснула она там на папином плече, что ли.       Кацуки, притаившийся за дверным косяком, чувствовал, что тоже вот-вот вырубится. Болело всё. Ноги — потому что нехило он намотал по городу. Руки — от того, что он долго тренировал взрывы на пустыре. Глаза — ну…. При взрывах нужно соблюдать технику безопасности, а то летит в разные стороны всякое. Но он был не в том состоянии.       Мама всё-таки не заснула. Она вдруг тихо спросила:       — Масару… как ты думаешь, мы сильно продолбались?       Кацуки как-то сжался весь. Готовый то ли врываться в гостиную с воплем: «Ну и чё, если продолбались, в детдом сдадите?», то ли снова — на пустырь.       Но папа молчал. Папа устало снял очки, потёр переносицу, и только потом ответил, тщательно подбирая слова:       — Я… не знаю, я… Слушай, я на самом деле слишком сильно его люблю. И очень им горжусь.       Мама фыркнула — то ли возмущённо, то ли насмешливо. Она отстранилась от отца, потянулась, и неожиданно призналась:       — Я тоже. Хотя он, конечно, болван. Маленький упрямый баран, и хамло ещё.       Сказала это мама так, будто говорила о достойном противнике. С лёгким восхищением.       Кацуки засопел, как в старые детсадовские времена, и как можно тише смылся в свою комнату. Конечно, на следующий день он не пошёл мириться первым. Но маме сдался в рекордно короткие сроки.       И это, кажется, был последний их разговор, длиннее, чем пара ничего не значащих фраз. «Как дела?» — «Норм». «Нужно чё-то там подписать для школы?» — «Угу». «Ну тогда отец тебя подбросит» — «Спасиб». «Сбегай за соевым соусом» — «Ы-ы-ы-ы» — «Нехер ныть, просто сходи и купи! И сахар тоже кончается!».       Ну вот он и шёл за соевым соусом. Сахар — фигушки, там ещё полпачки, а вот соевый соус реально нужен был.       До магазина — пять минут, найти соус этот несчастный — полторы максимум, по пути кивнуть-ухмыльнуться смутно знакомым одноклассникам, пять минут до дома, и свобода! У него дела вообще-то были. Важные.       Но перед магазином обнаружилась Мидория Инко. С во-от таким пакетом в одной руке и телефоном в другой. И, судя по тому, как она хмурила брови, Кацуки подозревал, что в трубке соловьём разливается чёртов задрот. «Задержусь, чуть-чуть, ещё самую-самую капельку». «Да, всё правда в порядке, да, я перекусил, честно-честно!». «Хорошо, буду дома, очень скоро, вот уже через полчасика». Бла-бла-бла, и прочий свистёж.       — Хорошо, — отвечала Инко-сан, и кивала, как болванчик. Но, судя по её лицу, ничего хорошего там не было. — Хорошо. Хорошо. Будь осторожнее, ладно? Люблю тебя.       Кацуки скривился как от зубной боли. Если бы он знал, что этим кончится, то сразу бы свалил домой по-тихому. Но тётушка Инко уже заблокировала телефон, и подняла на него глаза.       Он уже вырос выше неё. Так странно.       И глаза у неё были — как у Изуку, когда на него весь класс оборачивался в ожидании новой хорошей шутки. Горькие и беззащитные глаза. Сухие.       — Здрасьте, — буркнул Кацуки. — Вам помочь донести?       Он всей душой надеялся, что тётушка откажется. Но она просияла — тускленько так, насколько могла.       — Ой, спасибо огромное, Кацуки-кун!       И вот так, вместо того, чтобы со всех сил лететь домой с единственной бутылочкой, Кацуки еле топал с тяжеленным пакетом, подстраиваясь под шаги Инко. Ясно, важные дела сегодня идут нахрен. Но лучше было злиться на это, чем думать о том, с чего ему вообще в голову стукнуло помочь.       Потому что он хоро… кхм, перспективный юноша? А перспективные юноши помогают старшим? И-ди-о-тизм.       Но другой причины у Кацуки всё равно не было.       Тётя Инко шагала как-то нервно — чуть более нервно, чем обычно. Покусывала губы, и руку от кармана с телефоном всё никак не могла убрать. Но всё-таки она была взрослой. А взрослые — «малознакомые взрослые люди» — чувствуют себя обязанными задавать школьникам неловкие вопросы.       — Как дела в школе? Мицуки говорила, что ты очень хорошо учишься.       Хорошо, что на это можно было просто кивнуть и сказать что-то вроде «мгм».       — Изуку тоже хорошо учится, — вдруг ни с того ни с сего ввернула Инко-сан, и снова задумалась о чём-то своём.       — Угум, — скрипнул зубами Кацуки. Нет, ну а чего он хотел? Она всё-таки его мать, о чём ей ещё трепаться, о Всемогущем?       Инко-сан тем временем задумалась настолько глубоко, что встала посреди дороги.       — Он молодец у меня, только вот ничего мне не рассказывает, — пожаловалась она как-то по-детски.       — Переходный возраст, — тихо-тихо проворчал Кацуки. Ситуация становилась всё более и более идиотской. Но не весёлой, нет.       Тем не менее, тётушка Инко улыбнулась. Немножко вымученно, но не то чтобы Кацуки разбирался в оттенках её улыбок.       — Да, наверное. Знаешь, Кацуки-кун, я боюсь, что в школе его обижают.       Она сказала это не понижая голоса, но всё равно вышло как-то доверительно, будто кому-то секрет рассказываешь в детском саду. Само слово-то — детский сад. «Обижают». В средней школе всё куда круче и куда отстойней. В средней школе, наверное, это должно называться как-то по-другому.       Кацуки ничего не ответил, потому что тут нельзя было просто кивнуть. Да и всё равно не получилось бы. Невозможно было поднять голову и оторвать взгляд от туфель с аккуратными круглыми носами.       Если бы она сказала что-то вроде «Присмотри за ним, пожалуйста», как говорила, когда в детстве отпускала их вместе гулять — вот это был бы финиш. Хотя нет, финишем было бы на такое кивать и угумкать. Но Инко-сан ничего не сказала.       Они наконец двинулись дальше, и уже скоро распрощались у входа в квартиру маленького семейства Мидория. Кацуки ещё с минуту пялился на закрытую дверь с такой ненавистью, будто та была во всём виновата. А у него вообще-то дела были. Важные.       «Не стыдно?»       Тихо-тихо, еле-еле, из далёкого прошлого.       Ни-фи-га. Ни капли.       А вот это, что над сердцем печёт и болит — это просто злость и ярость. На кого — ну на Деку, ясное дело.       Не стыдно. Не жалко. Поэтому Кацуки продолжал делать то, что делал, и сказал то, что сказал.       «Эй, может попробуешь с крыши спрыгнуть?»       Стыдно и правда не было.       ***       Этот ненормальный реально спрыгнул с крыши, и Кацуки не успел его остановить. Но и не нужно было — Изуку тут же зацепился Чёрным хлыстом за крышу соседнего здания, и снова вернулся в бой.       Кацуки тоже не мешало бы. А то залюбовался идиотом этим, ишь ты!       Нет, за ним и правда нужен был глаз да глаз. Но и о себе забывать не следовало. Тогда не пришлось бы оборачиваться на пронзительное:       — Каччан!       И понимать, что он не успевает, не успевает, не успевает…       И вот теперь Кацуки сидел в коридоре, напротив больничной палаты. К счастью, ситуацию сложно было назвать трагической. Идиотская она опять была.       В коридоре показалась тётушка Инко — настолько спокойная, что даже странно. Хотя, что странного — уже прошла пара дней, и они оба успели отбояться.       — Кацуки-кун, а что ты тут сидишь? Изуку спит? — тихонько спросила тётя Инко, будто боялась разбудить сына через толстую больничную стену.       Кацуки помотал головой с непонятным звуком вроде «ыргх». Дело было в том, что он с Изуку успел ещё и поссориться. Ну, вроде того.       По крайней мере, накричали они друг на друга знатно. Будто снова вернулись в переходный возраст. Но они и по факту недалеко от него ушли: ещё не закончили Юэй, и вот, очередная стажировка опять оборачивалась цирком. Дождались, пока все официальные вопросы уладят, взрослые уйдут из палаты (Айзава напоследок обернулся с таким мрачным видом, будто что-то знал), и вот тогда Кацуки прорвало.       Он орал так, как они с мамой уже больше друг на друга не орали. Что Изуку не должен был его прикрывать, потому что он сам дурак, что отвлёкся, и вообще, это он должен был прикрывать Изуку, ну по факту же! Изуку в ответ орал, что нянька ему не нужна, а ещё — что Кацуки пора прекратить считать себя во всём и всегда виноватым. Кацуки громогласно поинтересовался, а это тут причём вообще нахрен. Медсестра, открывшая дверь палаты, тут же с грохотом захлопнула её и умчалась за подкреплением.       Это как-то сбило их обоих с мысли и они наконец заткнулись. Только пялились друг на друга, тяжело дыша. Злобно, почти ненавидяще… или нет?       — Что такого, — начал Изуку сквозь зубы, — что такого в том, что я не хочу ещё раз смотреть, как мой любимый человек лежит ни живой ни мёртвый?       — Кто бы говорил! — тут же ехидно взвился Кацуки. — И я, может, тоже не хочу, чтоб мой любимый человек…       И тут до него дошло, что они сказали. И до Изуку, кажется, тоже дошло. Кончики ушей у него покраснели, но вид был решительный и упрямый. Ни от одного словечка он отказываться не собирался.       — Не рискуй так больше, короч, — выдохнул Кацуки, и исчез за дверями палаты.       И вот, имеем то, что имеем. Как обычно — сам виноват.       — Я не знаю, хочет ли он меня видеть, — поделился Кацуки с Инко-сан.       «Ой, да всё ты знаешь!» — ехидно отозвался внутренний голос, подозрительно похожий на мамин. — «Трусишь просто, солнышко».       «Отвали» — мысленно рыкнул Кацуки, и вернулся к разговору с Инко.       — Поругались? — понимающе спросила та, присаживаясь рядом.       «Нет, блин, в любви признались!»       — Вроде того, — пожал плечами Кацуки. Почему-то хотелось рассказать тётушке хоть что-то, раз уж утаивает от неё самое важное. — Я ему сказал, что он безмозглый болван и чересчур лезет на рожон.       — Есть немного, — неожиданно согласилась тётушка, и вдруг на секундочку напомнила маму. Как-то переобщались они в последнее время. Начали тырить друг у друга то фразы, то интонации. Мама вот взялась в конце телефонных звонков говорить совершенно не своё «Я тебя люблю-у-у!» совершенно своим ехидным тоном.       — А он… А он всё напирает, что я не должен ни в чём себя винить, — сказал Кацуки как-то уж совсем неловко.       Тётя Инко продолжала сегодня его удивлять.       — Конечно, не должен, — сказала она с подозрительно знакомой уверенностью, почти упрямством. — Спасибо, что присматриваешь за моим сыном, Кацуки-кун.       И пока Кацуки категорически не знал, что сказать — и надо ли — она поднялась с места, и направилась к дверям палаты.       — Хочешь, я спрошу его, можно ли тебе войти? — спросила она, обернувшись.       — Не, я сам, — выдохнул Кацуки. — Вот как вы уйдёте, так я сразу.       Тётушка Инко прищурилась, прикидывая что-то.       — Тогда иди первым. Я же чувствую, что вам надо поговорить.       И она пошла обратно по коридору, остановившись только у лестницы. Достала телефон — качнулся брелок в форме героя Деку, пока что единственный и неповторимый, вроде бы Эри делала. И вот уже тётушка бодро разговаривала с кем-то, всем своим видом показывая, что это дело минимум на полчаса.       Ну как с кем. С матерью Кацуки, и по совместительству — своей лучшей подругой.       — Алло, Мицуки? Да, я в больнице сейчас. Кстати, Кацуки тоже здесь. Изуку? О, Изуку в порядке. Более или менее, и врачи говорят, что…       Тётушка оглянулась на Кацуки — без осуждения, лишь с лёгким удивлением. Мол, а чего до сих пор у стены сидишь?       Отказаться от предоставленной ею возможности было бы трусостью — уже совсем откровенной. Так что Кацуки пришлось подниматься с места. И вот он уже стоял у дверей палаты, и искал в себе силы постучать.       — Изуку? — в конце концов просто позвал он. — Можно?       — Конечно, Каччан! — радостно откликнулись с той стороны.       А потом, через некоторое время, они сидели в палате втроём, и Кацуки не знал, как смотреть тёте Инко в глаза. Потому что они с её сыном буквально только что целовались, и Изуку всё ещё держал его за руку. И ещё потому, что Кацуки не понимал, какого хрена она не винит его в том, что её сын вообще в этой палате оказался.       Она же боялась за него. Боялась ещё сильнее, чем сам Кацуки. Ух ты, понадобилось вырасти, отрастить немного мозгов, и втюриться в её сына, чтобы наконец-то начать её хоть немного понимать.       Стыдно не было. Наверное.       Может, немного неловко?       ***       А потом они с Изуку — другом Кацуки, парнем Кацуки, сыном подруги мамы Кацуки — оба стали взрослыми. И сепарировались от своих мам на съёмную квартиру. Ну, ещё они были про-героями и вечно бодались за место номера один, но это так, мелочи жизни. Хоть алименты никто никому не должен был платить.       Стояло начало апреля, цвела сакура, у них у обоих был выходной, но Изуку ещё с утра исчез из дома по какой-то совершенно неубедительной отмазке. То ли кошка Круглолицей потерялась, то ли сестре Двумордого нужна помощь. Или сестра Двумордого потерялась? Да нет, ей не пять лет. И есть ли вообще у Круглолицей кошка? Короче, врать Изуку не умел.       Ясное дело, он уже начал готовить подарок Кацуки на день рождения. Что-то уж больно рано в этом году. Кацуки боялся даже предположить, что это будет. Золотая статуя Всемогущего в натуральную величину? Танец в эротическом белье? Поездка на Гавайи, что выглядит нормально, но на самом деле худшее, потому что в ней на них нападут акулы, злодеи, и пираты? Космические.       На самом деле, времени беспокоиться у него не было. Кацуки решил использовать свободный денёк и тоже кое-что сделать. Вскоре он уже стоял перед запертыми дверьми дома Мидории Инко как полный дурак.       Он подумал пару минут — по крайней мере, попытался — и направился к ближайшему магазину. Тётушку он встретил ещё по дороге. Та опять набрала такие пакеты, будто могла делать их невесомыми, как Круглолицая. Или будто мускулы у неё были как у Всемогущего в его лучшие дни.       — Давайте донесу? — с места в карьер предложил Кацуки. Инко-сан от неожиданности аж подпрыгнула.       — Ка-ка-кацуки-кун, ну конечно. Здравствуй. Это немного… ну…       Какая-то она была прям нервная. Ну ничего, Кацуки тоже был нервный. По определённым причинам.       — Мне просто нужно было с вами поговорить, — начал он, но тётушка его тут же оборвала.       — Да-да-да, вот только дойдём до дома, — зачастила она, будто в пакетах были не полугодовые запасы риса и средство для мытья посуды, а секретная шпионская разработка. Или банальная наркота.       Получилось не совсем «вот только дойдём до дома». Сначала они разобрали пакеты, и тётушка поставила чайник, всё время нервно оборачиваясь куда-то в сторону прихожей. Как приличному взрослому человеку Кацуки следовало усесться в гостиной, подождать, пока у него спросят про чай-чашку-количество сахара, и вот уже потом, за чаем… Впрочем, это опция для гостей. Помочь клятый чай заваривать — тоже вполне взросло и прилично, особенно если вы практически одна семья.       Кстати, об этом.       — Я хочу сделать Изуку предложение, — заявил Кацуки, доставая из шкафчика на кухне кружки — одну с Всемогущим и одну в цветочек. Инко-сан, как раз отвернувшаяся к другому шкафчику, крупно вздрогнула.       — Поздравляю? — невпопад ответила она.       — Вы же не против? — хмуро уточнил Кацуки. — Я просто хотел предупредить заранее, потому что…       И опять у него толком не было причины. Точнее, он не мог её высказать вслух.       Потому что он взрослый, потому что он отрастил себе все мозги, какие можно, и ему стало зверски стыдно перед Мидорией Инко. Или он просто наконец смог это признать?       — Как же я могу быть против? — спросила Инко-сан не оборачиваясь. Кацуки показалось, что её голос дрогнул.       — Ну-у, — он сглотнул, — Вы же знаете, да мне кажется вы и знали. В средней школе…       Чёрт, чёрт, и тут вдруг оказалось, что «сгорать со стыда» и «хотеть провалиться под землю» — это вам не просто выражения. Пекло, как свежие ссадины, к которым приложили проспиртованную салфетку. За каждый ожог, каждый синяк, каждое слово, за боль в глазах. «Спрыгни с крыши», а. А если бы спрыгнул? Что бы стало с ним, что бы стало с его матерью? Конечно, ты не подумал. Ты ведь даже не подумал, что бы стало с тобой.       Тётушка Инко молчала, всё так же отвернувшись. Было в её чуть сгорбленной спине, в её плечах что-то такое… Неужели одно напоминание о тех временах ей настолько неприятно? Ну как же пекло.       — Вот только не надо тут начинать про то, что я изменился, — собственный тон чем-то напоминал Кацуки расстроенного детсадовца, но его несло. — Я всё такой же дурак, вот просто предупреждаю. Чтобы вы были морально готовы.       — Ой, да какая разница, что я думаю, — начала Инко-сан каким-то непонятным голосом, — если Изуку…       Конечно же, в этот самый момент раздался невозможный грохот в прихожей. И уже через секунду на кухню вкатился Изуку в уличной куртке, наспех сковырнув обувь с ног. Не заметив Кацуки, он издал победный вопль:       — МАМ, Я КОЛЬЦА КУПИЛ!       — Кхе, — только и сказал Кацуки, которому иррационально захотелось спрятаться за кружку с Всемогущим.       — Ой, — сказал Изуку.       Чайник решил выбрать этот момент, и радостно засвистел. А тётушка Инко наконец отвернулась от шкафчика, и рассмеялась, не скрываясь.       ***       — Я, между прочим, такое хотел… Тако-ое, — жаловался Изуку, лёжа у него на плече. Жаловался, впрочем, не слишком расстроенно.       — Что — «такое»? — рассеянно спросил Кацуки, целуя его в лоб. — Вылезти из огромного торта в форме Всемогущего в эротическом белье?       Изуку попытался одновременно покоситься на мать, и гневно воззриться на Кацуки. Получилось что-то с чем-то. А главное — абсолютно бесполезно. Кацуки не было стыдно ни капельки — они тут все взрослые люди.       Тем более, что Инко-сан как всегда делала вид, что ничего не услышала, и вообще, чаинки в чашке интереснее, чем два великовозрастных идиота, нежничающих на её диване.       — Засунь себе свои фантазии знаешь куда, — щекотно пробурчал Изуку куда-то ему в шею.       — Изуку, ну что за выражения? — тут же бдительно ахнула Инко-сан.       Теперь Изуку возмущённо смотрел уже на неё с типичным «как я, так сразу, да?» во взгляде. А что поделаешь — матери — они такие.       — Ну почему-у-у мы ничего не можем сделать нормально? — уже откровенно заныл Изуку. Кацуки только философски пожал плечами.       Да, опять получился цирк. Да, они придурки. Это-то Кацуки и любил. Да сейчас он вообще был готов полюбить весь мир. По крайней мере, ничто его так уж сильно не раздражало. Ни Минета, ни назойливые репортёры, ни даже он-среднеклассник.       Инко-сан вовсе находилась критически близко к эпицентру его любви и нежности. Так что Кацуки исключительно под влиянием чувств решил высказаться:       — И почему это какая разница, что вы думаете? Я вас, между прочим, очень уважаю!       Изуку тихо выдохнул что-то вроде: «И это мы ещё ничего крепче чая не пили». Тётушка снова опустила глаза в чашку.       — Если что, — смущённо сказала она. — По крайней мере, я смогу вам что-то посоветовать по процедуре развода.       — Нет, ну ка-а-ак я вас всё-таки уважаю! — заявил Кацуки абсолютно восторженно. А Изуку, наконец оторвавшись от него, возмущённо протянул:       — Ну ма-а-ам!