Станцуешь со мной, Птенчик?

      ― Станцуешь со мной, Птенчик? ― Гоголь щурит довольно единственно видный глаз, а губы изгибаются в широкой улыбке, когда он склоняется перед Сигмой, одну руку закладывая за спину, а вторую протягивая тому. Интересно, знал ли он вообще, как танцевать, или даже этому не научен? Где-то на грани слуха играла песня, идеально подходящая для вальса. Или же она только в голове Гоголя? Неважно, в любом случае неважно. Прочь ненужные мысли, ведь перед Николаем находится объект его внимания, от которого он столь терпеливо ждет ответ. Не то чтобы от него что-то зависело. Скажет Сигма «да» или «нет» - в танец его все равно утянут.       И Сигма, подозрительно щурясь, то смотрел на протянутую ладонь, то на лицо шута, что столь внезапно решил потревожить его покой. Вглядывался в глаз цвета янтаря, пытаясь разглядеть в нем хоть что-то, хоть какой-то намек на подвох. Но ничего. Как и всегда - ничего разглядеть он не мог. Он мог понять то, что делает Гоголь, но не зачем и для чего, это всегда было для него загадкой. И лезть в чужую душу, выворачивать ее наизнанку, чтобы найти ответы на все свои вопросы у него желания не было.       С тяжелым вздохом и осознанием, что пожалеть об этом Сигма может с высокой вероятностью, он вкладывает ладонь в руку, на которой была надета красная перчатка. И тут же был притянут Гоголем, и рука, что покоилась за спиной, легла мягко на талию Сигмы. Он только и мог, что привычно нахмурится, глядя в чужое лицо столько пристально, что почти не моргал. Это вызвало у Гоголя приступ самого настоящего смеха, с которым он даже голову запрокинул, после, однако, резко склоняясь обратно, так близко к чужому лицу, что мог ощутить его дыхание на собственной коже.       ― Птенчик, а, Птенчик! Что же такого разглядел, что взгляда отвести не можешь? Расскажи мне! ― И с еще более широкой улыбкой резко начал танец, из-за чего Сигма чуть в ногах собственных не запутался.       ― Ничего я так не увидел. Только лицо довольного шута, что улыбается, как сытый кот. ― Лицо Сигмы с растерянного снова приняло привычное хмурое выражение, и это лишь умилило Гоголя, резко развернувшегося.       Сигма в этот раз среагировать успел, ах, как быстро он учится! Схватывает на лету! Гений!       ― Как же тут не быть довольным, когда мне выпала честь научить нашего Птенчика танцам? ― И снова резкий круг, что заставляет Сигму самостоятельно положить руку на плечо Николая, вцепившись в него. ― Да! Именно так! Знаешь, какой это танец? Вальс.       Верно, это был вальс, только более хаотичная его версия, что подчинялась не музыке или такту, а игривому настроению Гоголя, заставляя Сигму только больше нервничать от очередного разворота. Иногда это был классический вальс, под который Сигма подстраивался с легкостью, а потом темп мог резко ускориться, заставляя его тщетно пытаться поспеть за Николаем. Самого Николая, в свою очередь, это веселило и вместе с тем вызывало восхищение. Ведь закономерность в их танце была, и она была в стуке роскошных каблуков Сигмы, которые громким эхом раздавались по пустой, просторной комнате, выглядящей как бальный зал. Да, никакой музыки не было на самом деле. Истинная мелодия, что очаровала Николая ― шаги Ангела, что уже раз был свергнут с Небес. Только вот это лишь подрезало ему крылья, ведь дитя это столь невинно и не совершило так много грехов, чтобы отправляться сразу в Геенну Огненную.       Сигма сиял, и так ярко, что хотелось опорочить, заставить пасть раз и навсегда еще ниже, чтобы, наконец, увидеть истинное лицо того, кто перед ним, ведь свет ангельский, исходящий от него, слепил так, что и личину не разглядеть. А ведь он даже не скрывает ее!       ― Птенчик, а, Птенчик. Я могу научить тебя не только танцам, только позволь. ― Внезапно голос Гоголя стал заметно тише, в чем Сигма подвох чувствовал, однако, значения не придал.       ― Делай, что хочешь. ― И он даже не догадывался, что эти слова были подобны тому, чтобы отпустить поводок у бешеного пса.       Гоголь в ту же секунду останавливается, заставляя остановится и Сигму, что был слишком беспечен. Тут же жадно приникая к его губам, совсем не реагируя на какие-то попытки сопротивляться. И вскоре они прекратились сами собой, когда Сигма осознал, что сам же и согласился ранее. Оставалось только побольнее сжать плечо чужое, да приоткрыть рот. Если хочет, то пусть учит. А Николай, получив еще больше свободы действий, будто с катушек слетел. Прижал за талию ближе к себе, до болезненности сжимая его бок, больно кусая губы, жадно целуя, вытворяя невозможное, от чего у Сигмы ноги подкашивались и он даже вдохнуть не мог. Сигма и представить не мог, что обычный поцелуй доведет его до такого, заставит жадно цепляться за Гоголя, что намеренно склоняется вперед, упиваясь тем, как легко одним поцелуем сломил, подчинил эту гордую пташку себе, что так жадно цепляется за него сейчас. От этого кровь в жилах закипала, не давала здраво мыслить.       Один взмах «Шинелью» и их словно и не было в бальном зале. Ангела порочить ― дело вульгарное, требующее роскошной спальни с самой мягкой кроватью.