No light

      Идеальная. Совершенная во всех своих недостатках. Именно так я думаю, когда смотрю на тебя. И мое мнение не изменится ни через год, ни через десять, ни через сто лет. Потому, что однажды приходит осознание — это константа моей жизни, моего видения, моего восприятия.       Через сотни ссор. Через тысячи ночей. Через миллионы минут без тебя.       Я буду смотреть на тебя, как на совершенство. Каждая песня, что написана и спета о любви — они все о тебе. Каждый стон струн или плач клавиш об утерянном — это о тебе. Каждая капля крови, что течет в венах, вместе с каждым ударом сердца — всё без остатка твоё. И даже чертов дождь, во время которого меня всегда тянет повеситься на ближайшей ручке двери — весь до капли твой и только твой. Как и я.       — И всё-таки ты романтик, Барнс… — ты улыбаешься.       Мне нравится, когда ты улыбаешься, особенно так — спокойной улыбкой, наполненной довольством и той особенной, тихой радостью, которая свойственна только женщинам. Женщинам, умеющим принимать и быть милосердными.       Ты будешь отрицать, как и всегда. Но я же вижу твои глаза — в них золотистыми искрами, на самом дне, плещется искреннее лукавство. А я просто любуюсь, как идиот, привычно скрывая истину где-то за усмешкой и иронией. Ловлю каждый такой момент, чувствуя себя Люпеном, что забрался вместо богатого особняка в Лувр.       — Теперь мне придется тебя убить, Елена, потому что никто не должен знать, что Зимний Солдат умеет чувствовать.       Тонкие губы, накрашенные неизменной алой помадой. Острый подбородок и такая же острая линия скул. Слишком светлые глаза, какие принято называть блеклыми или невыразительными. Слишком хрупкая фигура, с неидеальными формами. Не модель, сказал бы кто-то, кто не видит того, что вижу я. А я готов смотреть бесконечно.       Как ты просто идешь ко мне, с хитрой улыбкой, предвкушая очередную пикировку, которая неизменно закончится на столе или в постели. Как ты задумчиво покусываешь нижнюю губу, а взгляд скользит по рабочим отчетам. Тонкие пальцы запутались в светлых прядях волос, а светлые брови хмурятся…       — Нет, Елена. Это всё не правда. — Во мне давно уже нет ни злости, ни сожалений, ни жажды справедливости. Только всеобъемлющая и бесконечная усталость. Безысходность. Ничего нельзя сделать.       Ничего и никогда. Два самых ужасных слова, особенно когда речь идет о живом человеке. Невозможно до последнего себя убедить, что всё так же бессмысленно, как если бы он умер. Но ведь нет же. Вот он, человек, живой и здоровый — стоит, дышит, смотрит на тебя. Но больше ничего нельзя сделать. Ничего нельзя изменить.       Я больше никогда не скажу, как сильно люблю тебя. Потому что это больше невозможно.       — Я надеялся, что однажды ты поймешь. Но ты все равно наивно думала, что сможешь продолжать мне лгать. Но правда всегда выплывет. А правда в том, что я любил мираж. Призрака, которым, обычно, зовут именно меня. — губы с трудом, но всё же растягиваются, в горькую кривую улыбку. Но не могу вынудить себя посмотреть в твои глаза. Это слишком больно. Уже давно слишком больно. — Я не знаю тебя. И никогда не знал...