НЕведьма и Повелитель Времени

      Пахло гарью, а точнее паленой колбасой, жжеными яйцами и сгоревшим луком. Под потолок поднялся дым от сковороды, заклубился, но убрался в открытое окно и полетел к небу. По полу текла вода из переполненной раковины, там же гремела посуда, в ней бурлила пена и переваливалась за края.       Вова сидел на стульчике и болтал ногами, наблюдая за тем, как папа старается успеть помыть посуду, приготовить завтрак и погладить Вове форму одновременно. Получалось у него плохо.       - Эх, пап, - вздохнул Вова, подходя к плите и отодвигая сковороду с горячей конфорки. – Скорее бы ты нашел нам маму. Она бы нам помогла.       Папа хохотнул.       - Н-да, мама бы нам не помешала. Ладно, план меняется. Я в душ, а потом забежим за мороженным.       Папа бросил фартук и ушел мыться, а Вова пододвинул табуретку к раковине и стал мыть посуду. Получалось у него лучше, чем у папы, и через несколько минут он уже вымыл все, расстелил полотенце на столе и разложил на него тарелки и кастрюли, потом взялся за завтрак. Папа пришел, когда была готова яичница, и Вова положил в тарелку две смешных лепешки с желтыми сердцевинами, куда щедро покрошил колбасы. Ну, той, которая еще не сгорела.       Папа вздохнул и растер голову полотенцем. Он потрепал Вову по волосам и покачал головой:       - Куда я без тебя.       - На работу, - улыбнулся Вова и поставил греться чугунный утюг.       Папа работал летчиком, но стал он им не так давно. Сначала закончил училище, а в то время подрабатывал на заводе и растил Вову. Благо, папа, как это говорила тетя Люся, был «слишком хорош, чтобы не заглядеться», и с Вовой соглашались сидеть тетеньки-соседки. Вове нравилось жить в коммунальной квартире: там было много места, где он носился, представляя, что сам – молния на грозовом небе: это ему часто снилось. Но недавно папе дали квартиру: маленькую, но зато свою. И вот Вова должен был пойти в первый класс в ближайшую школу. Это день папа объявил важным и вчера уложил Вову пораньше, а сегодня… едва не сжег утюгом единственную белую рубашку.       - Вот так, - папа завязал Вове галстук и щелкнул его по носу. – Веселей, капитан Шторм.       - Я капитан Шторм! Гроза суши и морей, самый быстрый летчик на планете. Вжу-у-у-у, - Вова расправил руки и «полетел».       Папа поднялся с корточек и рассмеялся. Он подхватил Вову на руки и поднял над своей головой, покружил, побегал вместе с ним, а потом сделал «аварийное приземление», и они оба упали на кровать. Вова рассмеялся и залез на папу.       - Я тоже буду летчиком!       - Конечно! – Папа сел и надел свою огромную фуражку Вове на голову. – Будешь самым отважным летчиком в мире.       - И я буду летать только в шторм! – браво воскликнул Вова, а фуражка съехала ему на нос.       Он приподнял ее и глянул на папу. Тот улыбался. И Вова чувствовал, что школа, которая вообще-то казалась ему плохой идеей, вдруг стала не такой уж унылой. Папа отведет его на первое сентября и накормит мороженным! И еще сегодня тетя Клава обещала принести пирог и зайти. Они усядутся пить чай, и папа опять будет рассказывать про ветра…       - Жалко, что тетя Клава старая, - вздыхал Вова, пока папа завязывал ему шнурки на ботиночках. – Хорошо бы, конечно, если бы ты на ней женился.       - Ого, - хмыкнул папа. – Почему?       - Она готовить умеет. И посуду моет быстро, - Вова задумался и вспомнил: - и гладит тоже.       - Вот как? – папа вручил Вове маленький портфельчик, взял за руку и вышел в подъезд. Закрыв квартиру, они спустились во двор и направились сквозь зеленые дворы к школе. – Так разве женятся, когда хорошо готовят?       - А когда? – тоскливо вздохнул Вова. – Вот у Мишки мама все умеет делать. А мы с тобой все никак не научимся. Мама бы нам все делала, а ты бы мне сказки почаще рассказывал. А то тебя вечно нет.       - А любовь? – спросил папа и придержал козырек фуражки, приветствуя соседей. – Все же в сказках по любви.       Вова тоскливо вздохнул. Любовь любовью, а без мамы было как-то тяжело. Вова чувствовал, что она была: где-то там, давно, во времена, которые он уже не помнил. Папа часто с ней разговаривал, пока думал, что Вова спит. И мама, наверное, умела готовить, она наверняка так же, как Вова, обожала папины сказки про ветров-волков, а еще она точно любила грозы и молнии, как Вова любит! Самым интересным ему казалось летом сидеть с папой у окна, завернувшись в одеяло, и смотреть, как не черном небе полыхают белые разряды! А папа почему-то всегда смотрел на эту красотищу очень тоскливо… Летчик все-таки, для них шторм – большая опасность.       - Любовь-любовь, - проворчал Вова. – Ты меня люби, а я тебя буду. А мама пусть нас кормит.       - Ой, дурак ты, Вов, - беззлобно усмехнулся папа. – Мелкий еще. Вот вырастешь, влюбишься, поймешь, что маму детям только по любви ищут. Там уже неважно: умеет она готовить или нет. Вот твоя мама вообще не умела. Ни готовить, ни стирать, ни гладить – а вон какой у нас умелый ты получился.       - В кого ж я тогда такой? – задумался Вова и задрал голову.       Папа стал серьезным. Он остановился напротив забора школы и присел перед Вовой, взяв его ручки в свои. Он долго внимательно смотрел Вове в глаза. Вова не любил, когда папа его так рассматривал, да и вообще хоть кто-то. Сам он знал, что выдался не очень: белокурый и бледный, как лебеденок, так тетя Люся в садике говорила. А папа у него был смуглый и темноволосый.       - Ты весь в меня, - твердо сказал папа и сжал ладошки. – В меня и маму, потому что ты наш сын. – Папа положил руку на плечо и крепко сжал, тепло улыбнувшись. – И я тебя очень люблю.       Папа притянул Вову к себе и обнял, но Вова вырвался из его объятий и потащил папу на линейку. Как это было всегда: с папой тут же стали знакомиться какие-то тетеньки, а Вова познакомился с мальчишками из класса, некоторых он уже знал с садика, и встал в линейку.       Первое сентября прошло скучно, уж лучше бы папа покатал на кукурузнике. Но после линейки, когда Вова буквально впихнул свой букет учительнице и убежал к забору, папа поздравил его с первым учебным днем и подарил обещанное мороженное. Потом они гуляли по городу и останавливались у каждого автомата с газировкой. Вова наливал туда сироп и жадно пил, потому что было жарко.       А вечером папа все-таки привел Вову на поле! Там стоял рев и гул. Самолеты чинили в больших ангарах, их винты крутились и рычали, хищно горели огни полевого аэропорта. Вова вертел головой и не заметил, как папа подошел к одному мужчине и попросил дать навернуть пару кругов над полем.       - Шторм, Юр, - скривился толстый мужичок. – Привет, Вовчик, как жизнь?       - Тяжела, я же в школу пошел, - пожал плечами Вова и протяну руку дяде Саше. – Дядь Саш, шторм-то нескоро, дай хоть кружок!       - Клянчить у меня еще будешь, - фыркнул дядя Саша. – Откуда тебе знать про шторм?       Вова пожал плечами: он и сам не знал, откуда это знает. Ему никто не верил, когда он говорил, что сегодня должна быть гроза, а завтра – буря. Только папа: он-то никогда слова Вовы мимо ушей не пропускал. И даже если на улице светило солнце, а по радио передавали безоблачную погоду, папа брал зонт, если Вова так говорил.       - Ладно, идите, - махнул грязной тряпкой дядя Саша на один самолет. – Прогони его Юр, а то застоялся.       Вова подпрыгнул и побежал к самолету. Папа подсадил его и сам ловко запрыгнул в кабине. Надел наушники и очки, дал такие же Вове, только у того все слетало с головы. Скоро он выехал их амбара на взлетную полосу и набрал скорость, а потом как поднялся в небо!       Вова обожал, как ухало в животе, когда самолет отрывался от земли. Он любил чувствовать невесомость и видеть небо – только небо. Оно было таким красивым и манящим, что Вова хотел дотянуться до него руками, потрогать его тучи, узнать, какое небо на ощупь. Был бы он птицей, он бы только и резвился в грозах, вилял между громовыми раскатами и резвился среди молний.       А папа исполнял его мечты. Он подвозил его совсем близко к темным тучам, в чертогах которых сверкали белые вспышки. Вова жмурился, но тогда папа громко говорил ему на ухо:       - Ну закрывай глаза. Слышишь, Вов, что бы ни случилось, глаза закрыть всегда успеешь. Смотри до конца, вдруг самое важное проглядишь.       И Вова смотрел. Как беснуются грозы в черных тучах. Как медленно над ржаным желтым полем чернеет небо. Как голубое полотно затягивает серыми клубами, как они наливаются чернотой и полнеют, расползаются, толкают друг друга и громыхают на всю округу! А за несколько секунд до долгожданного и такого любимого Вовой звука грома в поле били молнии – белые, тонкие, опасные и чудовищно красивые. Вот бы поймать одну и посадить в банку, а потом ночью читать под ее треск книжки.       Дядя Саша вставил папе за то, что подлетел так близко к буре, но папа, как часто он это делал, извинился со спокойно улыбкой и увел Вову домой. А дома был пирог! И тетя Клава напекла вафлей! Вова уплетал за обе щеки, пока папа рассказывал, как в школе. Тетя Клава, подперев ладошкой морщинистую щеку, засыпала, потом вздрагивала, просыпалась и снова слушала. В конце концов, она ушла к себе, напоследок, сунув Вове пять копеек:       - Тебе на мороженное.       - Спасибо.       Стоило двери закрыться, Вова побежал к большой банке, что стояла на тумбе в прихожей и кинул туда пять копеек.       - Ну что? – присел рядом папа. – Скопил?       - Скоро скоплю, - гордо заявил Вова. – И куплю себе самолет. И полечу прямо к тем грозам!       Вечером была гроза. И Вова, завернутый в одеяло, сидел у папы на коленках. Они выключили свет в квартире и смотрели в окно. Вова видел, как в стекле снова отражается непомерно грустное папино лицо. Ну почему? Почему Вова так счастлив, когда видит грозы, а папа так убито на них смотрит?       - Пап, - тихо позвал его Вова, боясь разрушить сакральную тишину. – А что там? Внутри.       - Там? – папа притянул его ближе за плечико и потерся носом о затылок, шумно вздыхая. – Там светло.       - Но они же черные, а молнии – редко.       - Да. Среди черноты туч, там, в самом сердце этой страшной бури, на самом деле горит свет. Он белый, - папа погладил по голове. – Он маленький и еще глупый. Но он дарит смысл этому шторму. Неважно, Володь, чего больше, важно то, что сильнее.       Вова подумал: вот он маленький и наверняка еще глупый, но станет сильным. Он должен таким стать, чтобы папа им гордился! Неважно, что он еще худой и невысокий, что он драться не умеет – научится, папа же рядом. И он вымахает с него ростом. У него наконец-то потемнеют волосы. А еще он приведет в дом жену! Чтобы она и папе готовила и помогала!       Он заснул у папы на руках, и это был самый спокойный сон. Ему снилось, что его качает на волнах теплых ветров огромная золотая волчица. Она стережет его сон, ласково смотрит своими карими глазами и воет колыбельную. Хвост ее пушистый и совсем не волчий, а скорее лисий – длинный и красивый. Она окручивает Вову своим мягким хвостом, а тот теплый – как папина грудь. Где-то далеко, за чудесным миром, посерди которого Вова лежал, громыхал гром. Он был тихим, и его шум успокаивал. Вова спал и чувствовал себя самым счастливым первоклассником на земле.       - Вов, вставай!       Но вот идиллия была разрушена. Волчица исчезла, Вова сонно проморгал глаза, а папа вдруг вздернул его на ноги.       - Пап? – потер глаза Вова.       - Собирайся.       - Что случилось?       Папа носился по квартире и накидывал вещи в сумку. Вова мялся на холодном полу, обхватив свою игрушку – небольшую плюшевую собаку. Папа суетился. Он натянул на Вову штаны, рубашку, куртку. Быстро зашнуровал ботинки и потащил по дождю куда-то!       Они запрыгнули в ночной автобус, и папа сел около окна, стал внимательно вглядываться в черноту ночи. Вова сидел молча. Ему было страшно.       - Пап, ты чего? Куда мы?       - Подальше отсюда, - серьезно сказал папа и притянул Вову к себе рукой. – Спокойно, малыш, все нормально.       - Я не малыш, - возмутился Вова, выбираясь из-под папиной руки. – Мы далеко?       Они уехали далеко. Несколько часов тряслись в автобусе, потом долго шли, пока папа не привел Вову к какой-то усадьбе. Вокруг забора цвели кусты. Папа присел около них и повернул к себе Вову. За всю дорогу он так ничего и не объяснил.       - Вов, послушай меня. Нам нужно сейчас расстаться. Ты иди к тому порогу, постучись и скажи, что потерялся. Хорошо?       - Пап…       - Слушай меня, - вздохнул папа и погладил по плечам. – Ты не говори никому и никогда, как меня зовут, ладно? Отчество себе придумай… Скажем, Романович. Владимир Романович – неплохо, да?       Папа улыбнулся, но Вова только больше нахмурился. Папа вдруг резко закинул руку за затылок и ткнулся лбом в лоб Вовы. Не закрывая глаз, он быстро заговорил:       - Ты должен жить. Слышишь, сынок? Не чтобы кого-то спасти, не чтобы кого-то убить, а просто так. Как хочешь. Ты вырастешь сильным и смелым, ты станешь, кем хочешь, ты будешь самым бравым и смелым летчиком и покоришь свою грозу. Я тебя… - у папы дернулся кадык и заблестели глаза. – Я тебя люблю, сынок, но я должен уйти. Слышишь, Вов, я тебя очень люблю.       Он поцеловал его в щеку и крепко прижал к себе. Папа обычно не так обнимал Вову. Он делал это слегка, похлопывая по плечу, но вдруг прижал крепко, у Вовы даже выбило из груди воздух, а папа только крепче сжал руки.       - Пап, не уходи, - сипло попросил Вова. – Ты же шутишь, да?       Папа отстранился и посмотрел на Вову. Тогда он понял: папа не шутил.       Он достал из кармана какую-то круглую штуку и положил Вове в ладошку.       - Не теряй, - папа выдавил улыбку и потрепал Вову по волосам. – И не сдавайся. Запомни, Вов, - папа встал и надел фуражку. Он улыбнулся Вове очень привычно: смело, задорно, тепло. Подмигнул и сказал: - Жизнь игра – а не сражение.       И вдруг исчез.       - Пап! – крикнул Вова и осмотрелся. – Пап, ты где?       Вова посмотрел на небольшое поле, устланное сорняковой травой, и рассвет, заедающийся на горизонте. Откуда они пришли? Папа пошел к остановке?       - Па-а-ап! – громко закричал Вова и побежал по дороге обратно. – Па-па!       Но остановка была пустая. И Вова побежал обратно, вдруг папа спрятался в жасминовых кустах. Он кричал и искал его. Он исколол о крапиву все руки и изодрал о ветки штаны, но не остановился. Вова заплакал, но продолжал кричать и бегать. Он рванул в поле.       - Па-а-ап! – заорал он в небо, когда понял, что трава слишком низкая, чтобы там кто-то спрятался. – Пап, ну где ты-ы-хы-хы?       Слезы катились по его щекам, а голос срывался, но он не прекращал его звать. Это было не смешно, это были не прятки, он вправду ушел! Почему? Из-за гроз? Потому что Вова их любит, а папа – нет? Да пусть пропадут эти грозы! Пусть все пропадет, только бы он вернулся!       - Папа!       Он кричал, а чистое небо затягивало черными тучами. Началась нешуточная гроза, молнии стали бить в поле, но Вова кричал громче, чтобы их перекричать. Пусть убираются отсюда! Он ненавидит их! Он больше никогда на них не посмотрит. Пап… Ну пап…       - Хы-хы-хы… Ы-ых-хы, - ревел он, сжавшись в высокой траве. Его трясло, руки почему-то жгло, как будто кто-то вскипятил кровь. Но ему было все равно.       Промокший, замерзший, уставший. Он хотел уснуть и проснуться там: дома. Он хотел помыть за папой посуду, приготовить ему яичницу – единственное, что умел. Он хотел обнять папу и поиграть с ним в самолеты, полетать на его руках. Ну как… Ну за что…?       - Эй, - его кто-то тронул за плечо, и он быстро вскочил. – Тише, мальчик, ты как тут оказался?       Вова удивленно уставился на женщину возраста тети Клавы и шумно втянул носом сопли, утираясь рукавом.       - Я Вова. Вова Елагин.       - Хорошо, Вова Елагин, - улыбнулась старушка и аккуратно подошла. – А ты тут как?       Он долго смотрел на ее старое сморщенное, но доброе лицо, а потом почувствовал, как щиплет в носу – скривился и заплакал. Добрая старушка успокоила его и отвела в дом. Это оказался детский дом, где Вову долго не хотели принимать и вызывали полицию, чтобы искали родителей. А дома у Вовы папу не нашли. Куда пристроить – и не искали. Документы папы оказались ненастоящими, его стала искать полиция, а тетя Клава, услышав об этом, вообще заявила, что папу не знает и да и Вову тоже. Никому не хотелось вляпываться в эту историю. Даже дяде Саше.       В детдоме он сказал, что его зовут Вова Романович Елагин, и его так записали в карточку. А про папу он ничего не сказал. Только потом узнали, что его зовут Юра, но карточку уже менять не стали. Вове выделили кровать: верхнюю у окна, дали мокрое постельное белье, и он едва сумел заправить его на такой высоте.       Первой ночью снова была гроза, и Вова впервые отвернулся от окна. Он закрылся одеялом с головой и достал из кармана круглую непонятную штуку, прижал ее к груди и снова заплакал. Только на этот раз тихо, чтобы никто его не услышал.

      ***

      Он бы обнял его всеми ветрами. Он бы закрыл его от всего мира и вырастил бы как человека. Он бы подарил ему жизнь: спокойную, без ужасов истории Дивномирья, без древних проклятий и пророчеств. Вова ее заслуживал. Просто вырасти, просто поиграть в самолетики, просто съесть мороженного больше, чем в него влезало.       Бац! Бам! Как же больно!       - Где. Мой. Сын? – четко повторил Каштар и сощурил багровые глаза.       Сафрон сплюнул кровь на пол прекрасного замка… Ах да, вообще-то своего замка.       - Не знаю, - помотал головой он и размял шею.       - Сафрон, - Каштар подошел ближе. – Это мой сын, зачем он тебе?       Сафрон поднял глаза и усмехнулся:       - Ты забрал мою жену. Она погибла, чтобы подарить шанс тебя одолеть. Считай это местью, Каштар.       - Месть, - хмыкнул Каштар. – Жалкая месть от такого великого царя, как ты?       Каштар велел слугам вздернуть Сафрона на ноги и подошел ближе. Сафрон увидел своих друзей и перепуганных поданных. Сколько его не было? Тысячу лет? Больше? Он помнил день, когда шагнул с младенцем в тлеющее пламя костра стихийников, и угли потухли прямо под его ногами. Последний дар Времени царю Дивномирья был таков: оно помогло ему скрыться в реке времен от Багрового Князя. Но сейчас он его нашел. Стоял и прожигал красными сухими глазами.       - Если ты хочешь мне отомстить, то верни его, - сказа Каштар. – Елания нарекла, что я умру от рук своего наследника, а ты зачем-то спрятал его.       - Он вырастет и убьет тебя. Твой наследник убьет все зло, что существует в мире. Он соединит стихию и восстановит легион. И он станет новым царем. А я буду рядом и помогу.       Сафрона снова ударили, и он скорчился. Кажется, у него там внутри уже ничего целого не осталось. Ох, Лазарь… Сафрон так привык рассчитывать на твой дар, что совсем забыл, что такое боль дольше двух минут.       Каштар выхватил иглу у Сафрона из кармана и крепко сжал в руке. Он надеялся, что Сафрон испугается, но бояться он разучился давно. Самое страшное, что могло с ним случиться, уже случилось. Он простился с любовью всей своей жизни дважды. Он нашел смысл в вечности и потерял его опять. Сегодня. На тропинке у жасминовых кустов. И тысячи лет назад. В этом зале. Пока держал Ее на руках и умолял не закрывать глаза.       - Твое счастье, что мне нужен легион. – Каштар отдал иглу Сафрону. – В темницу его.       Его бросили в темницу, где он провел день. Он вертел в руках фуражку, глупо улыбаясь. Ему даже понравилось быть человеком. Но больше всего ему нравилось катать своего сына на самолете и видеть, как горят его серые глаза, когда он видит грозовое небо.       Острый запах гнили впился в нос, и Сафрон повернулся. У его решетки лежала огромная змея и шевелила шеей, хищно пригибая голову. Она без труда пролезла внутрь и скрутила свое тело перед Сафроном.       -Г-х-х-де он?       - Я не знаю.       - Ты с-с-спрятал его, - Карита опустила глаза на место, где у Сафрона обычно лежала брошь. – Но он придет сам. Игла тянется к фибуле, как фибула к игле. И я разрушу последний оплот любви-с-с в твоем с-с-сердце.       - Ты не убьешь это, Карита, - покачал головой Сафрон. – Каштар… Пешка в твоей игре, ты хочешь меня, но я тебе себя не отдам. – Сафрон твердо посмотрел на Кариту. – И своего сына тоже. Ищи себе другого хозяина. Ищи того, кому можешь служить, а не за кого придется думать. Ты стихия, тебе нужен волшебник. Ты так трясешься, что тебя убьет какой-то мальчишка, что готова прокусить глотку даже ребенку, - Сафрон покачал головой, сочувственно глядя на Кариту. – Твое время ушло. Тебя убьет твой наследник.       Карита противно зашипела, но Сафрон не обратил внимания. Больная, истерзанная предательством и горем любовь – ядовитая и уже безнадежно отравленная. На нее нельзя было обижаться, но ее нужно было убить.       - Зачем тебе это, С-с-сафрон? – Змея поднесла морду ближе. – Это даже не твой с-с-сын.       Сафрон, не глядя на нее, хмыкнул и засунул руку в карман. Там он нащупал маленькую бумажку. Ее сжимала в кулаке Елания, когда погибала у него на руках. Карита скоро уползла, а Сафрон еще долго слушал хруст бумаги в звенящей тишине темницы. Он улыбался, когда трогал пальцем шероховатую поверхность старого пергамента и вспоминал написанные его любимым подчерком слова.       Слова, которые подарили ему смысл. Которые запретили ему сдаваться. Которые стряхнули с его головы красный песок и заставили бороться.       «Это твой сын» - горели на бумажке три заветных слова и заставляли жить даже после смерти.