Доверие

Александр лежал на кровати, погрузившись в тяжëлые раздумья. Он, великий полководец, победивший в бесчисленном количестве сражений, гениальный стратег — не мог просчитать наперëд очевидной вещи. Возможно, проблема кроилась в том, что на этот раз он не хотел загадывать что-либо. Не видел в этом смысла. Его разум, несмотря на чужие попытки внести в него смуту, оставался чист, как прозрачное стекло. Александр вращал зажатую меж пальцев изрядно потрëпанную записку и размышлял о том, кому это могло быть выгодно. Филипп был прекрасным врачом: о его таланте знал каждый в ближайшем окружении царя и даже за его пределами. Он просто не мог замышлять что-то плохое, не было никаких предпосылок и причин для этого. А вот желать зла уже ему мог кто угодно — занять место доверенного врача Александра Македонского мечтали многие. Молодой царь согнулся в приступе кашля. Вот уже который день его одолевала болезнь, которой он упорно сопротивлялся, как и всем своим прежним врагам. Только врач Филипп был его отрадой: всегда точно и вовремя применял своë лечение, никогда не забывая про Александра. Македонский считал, что ему очень повезло встретить такого ценного человека. Ценного не как товар, а действительно хорошего понимающего друга. Поверить в его предательство для Александра означало смерть его внутренним убеждениям и кодексу морали. В комнату постучались и вошли. Шурша длинным подолом своих одежд, помещение заполонили самые разнообразные люди, включая Филиппа. Тот остановился у изголовья кровати больного царя, смущëнно опустив голову вниз. Его красные опухшие глаза подсказали Александру, что врач ночью вряд ли спал и точно изводил себя глупыми мыслями. Мужчина покачал головой. Нет, так не годится. Никто в этом мире не должен был заставлять его драгоценного врача плакать. — Царь, прошу Вас, выпейте лекарство другого врача, пока мы не разобрались в ситуации, — практически на коленях лебезил перед ним Михаил — тот ещë склизский червь, умеющий подстраиваться под ситуацию и извлекать из неë для себя максимальный процент выгоды. Уж ему ли говорить о подобных вещах? Царь остался непреклонен. Внезапно Филипп вздëрнул голову и сам заговорил с Македонским: — Простите, я… Вероятно, я мог случайно неверно смешать компоненты для лекарства, и тем самым… — не дав врачу закончить, прочие возмущëнно заахали и заохали. Александр поморщился, а затем ловко перехватил руку своего врача. Филипп испуганно захлопал ресницами. — Не мог. Ты — не мог так ошибиться, — губы Александра дрогнули, когда он произносил очевидную для себя истину. Не его врач. Не с ним. — Я ведь тоже человек, — еле слышно прошептал врач, стараясь не глядеть своему царю в глаза. — Случайности происходят. Александр посмотрел на него взглядом, не терпящим возражений. Затем показательно приподнялся в постели и кивнул Филиппу. — Я выпью это. — Царь, прошу Вас!.. — вскинул было руки Михаил, но Македонский движением руки прервал его. Александр повернулся к Филиппу и посмотрел прямиком в его стеклянные серые глаза. — Я верю тебе, Филипп. — Но послушайте… — врач ещë больше смутился; струящиеся чëрные локоны упали на его плечи, и Александр едва успел одëрнуть себя, прежде чем потянуться и поправить их. Филиппу было двадцать восемь, и он вполне мог ошибаться. Вот только не в случае с Александром. Потому что царь прекрасно считывал атмосферу и мог безошибочно сказать о том, что тот чувствует. — Нет, ничего не говори мне. Даже если в этой чаше будет яд, я выпью его и с радостью приму объятия смерти, потому что верю тебе. Это было чистейшей правдой, и от этой правды уши врача залились краской. Нет ничего ценнее безоговорочного доверия, всегда твердил ему Македонский. Сейчас это самое доверие было ниточкой между ним и царëм, которую не видел и не ощущал никто, кроме них двоих. В этой комнате не было никого, кроме несчастного больного и его врача, без устали трудящегося ради его здоровья. Ладонь Александра легла поверх ладони Филиппа и погладила мягкую кожу. — Передай мастерам, чтоб написали на моëм надгробии «был отравлен и убит любовью своего врача», — одними губами произнëс Александр и усмехнулся. О, мой дорогой Филипп, этого пациента ты запомнишь навсегда. Всë потому, что вкус царских губ по-настоящему можешь оценить лишь ты.

***

Вечер того же дня; у больного царя слабая лихорадка. Перед глазами всë плывëт, а в горле, по его словам, поселились зубастые крокодилы. Филипп устало потëр переносицу и присел у изголовья кровати Македонского. Тëмные круги под глазами врача напоминали два огромных омута в грозу. Он не отдыхал с того момента, как царя сразила эта болезнь, и чувствовал, что не имеет права отдохнуть. Ещë чуть-чуть — только бы он был в порядке, только бы выздоровел и вновь повëл своë храброе войско в бой! Александр лежал, вытянув руки и ноги, и из-за бледной кожи походил на мертвеца. Филипп мотнул головой, отгоняя нехорошее сравнение. Внезапно веки царя дрогнули, а после он сонно заозирался по сторонам. — Филипп… — пробормотал он, судорожно хватаясь за руку врача. — Горло печëт. Жарко. Видеть Македонского, прошедшего огонь и воду, таким беззащитным казалось Филиппу какой-то неожиданной трогательностью: он никому, кроме него, не позволял видеть себя таким. Врач тут же откликнулся на зов своего повелителя: принëс ему графин с тëплой водой. Александр скривился, потому что тëплая вода на вкус казалась ему отвратительной, но промолчал и прильнул губами к краю. Филипп заботливо придерживал дно графина рукой, как вдруг почувствовал прикосновение чужой огрубевшей кожи к своей ладони. Это были руки воина, пережившего множество сражений, в чьих руках меч присутствовал дольше, чем что-либо ещë. Молодой царь поднял затуманенный взгляд к лицу врача и негромко заметил: — Люблю, когда ты заботишься обо мне. Филипп вздрогнул; по всему его телу пробежались мурашки. Хриплый голос больного Александра казался таким… таким, пробирающим до костей и будоражащим сознание. Что это, какая-то новая, неизвестная ему болезнь, от которой верное лекарство — расстояние? Однако даже дистанции непокорна эта хворь, ведь любовь зародилась гораздо раньше, чем всë остальное на Земле. Что-то вне границ тех знаний о мире, которые только могли быть у простого древнемакедонского врача — вот чем была эта болезнь. Любовь несчастного слуги к своему богоподобному господину. Кажется, Александра такой расклад нисколько не смущал. — Простите, я, кажется, ослышался, — попытался свести всë в шутку Филипп, но Македонский сильнее сжал его запястье. — Ослышался? Александр приподнялся в кровати и потянул Филиппа на себя; его глаза лихорадочно блестели в полутьме спальни. — Кажется, это я ослышался, — хрипло прошептал он, пытливо вглядываясь в красное лицо врача. — Или снова просчитался? Александр рванул Филиппа на себя, и тот всем корпусом завалился на него, успев лишь выставить левую руку вперëд, чтобы смягчить вынужденное соприкосновение. Чëрные локоны обвисли по бокам, а серые глаза лихорадочно забегали по сторонам. — Неужели в этом мире меня смогли победить только болезнь и ты? — горячее дыхание царя опалило щëку врача. Ситуация набирала обороты, и, кажется, молодой царь совершенно не планировал останавливаться. Его пунцовые щëки и поблëскивающие глаза говорили Филиппу одно: Македонский бредил. Иначе его поведение и объяснить нельзя. Точно так. — Чëрт возьми, да просто ответь мне прямо, как делаешь всегда с диагнозом, поверь, это то же самое, — поморщился Александр, не спуская пристального взгляда с испуганных глаз своего врача. — Скажи мне, я умру? — О чëм Вы говорите, — в тон его голосу забормотал сбитый с толку Филипп. — Ваша болезнь не смертельна. — Но я уже умираю каждый раз, когда нам приходится надолго расставаться, — прохрипел царь, и врач замер, ровно как замерло сердце в его груди. Бах. Бах. Наверное, даже в самом кровавом сражении Александру не так страшно, как было страшно Филиппу сейчас. Руки мужчины обхватили талию врача. Александр рвано выдохнул прямо в шею Филиппу, и тот попытался остановить его свободной рукой, но попытка не увенчалась успехом. Молодой царь прильнул к сухим мужским губам, запустив правую руку в густые чëрные кудри. Филипп от неожиданности застонал, затем робко ответил на поцелуй, а после и вовсе вошëл во вкус. Однако вскоре здравый разум одолел быстро колотящееся сердце, и врач отпрянул от Македонского, выставив руки для защиты. — Если я сейчас тоже заболею, некому будет Вас лечить, — покачал он головой, хоть в голове и вертелось множество неозвученных мыслей о которых хотелось кричать на весь Вавилон. Александр как-то неожиданно ласково улыбнулся и кивнул, отпустив своего врача. Он снова выглядел бледным, но уже не походил на мертвеца; счастливо сиял, будто только что его провозгласили императором всего мира, и все войны на свете автоматически прекратились. Душа Филиппа вздрогнула, когда он понял, что это с царëм сделал поцелуй с ним. Разве мог он мечтать о чëм-то большем?