Книга в стальной обложке

      Иногда Леви казалась Гажилу бумажной. Книгой без переплёта. Из тех дешёвых изданий со вклеенными листами: прочитал один раз, и развалилась. Гажил такие не любил. Он вообще не любил книг. Но такие особенно, потому что они рассыпались в его неприспособленных к мирной жизни руках невозможно быстро, напоминая, насколько он разрушителен. Она бы дочитала целой и такую. Он так не умел.       В Леви было что-то и от моря: её небесные локоны вкупе с легкомысленным любимым платьицем делали её похожей на куклу с невозможно большими и какими-то по-русалочьи живыми глазами. Древесными. Шоколад — это для детей, в них жила мудрость знаний, которых детям не постичь. Но она улыбалась так по-детски, что мысли о том, что, в сущности, перед ним стоит взрослая девушка, выветривались тут же. И хотелось просто сунуть ей красочный леденец и похлопать по голове. Она дулась. Он смеялся: никакая она не взрослая — Мелкая.       Леви была настолько же морской, насколько и воздушной. Хрупкая, парящая. Вечно витающая в облаках. И он никогда не поймёт, о чём она там мечтает. Ему просто нет места в её мечтах. Таких как он видят обычно в кошмарах, наверно, поэтому ему очень не хотелось ей сниться. Совсем. Он, впитавший в себя темноту, он холод металла. И что бы она там себе не думала — он опасен.       Гажилу совсем не хотелось думать, что и металл можно сделать мягким и податливым, если разогреть до нужной температуры, но когда она висла на его руке, пытаясь остановить, или обнимала сзади за поясницу, пытаясь удержать, ему казалось, что его пихнули в жаровню, и до того самого момента, когда стальная дубинка превратиться во что-то менее опасное, осталось совсем немного. Но хуже всего, было когда она плакала: другой бы обнял, а он не мог, потому что у него в руках всё рассыпается, особенно книги. Особенно без обложки.       Гажил начал играть на гитаре, хотя и сам в глубине души знал, что у него нет слуха. Но от чего-то очень хотелось, и он схватился за инструмент. Он никому никогда не рассказывал, что в первый раз у гитары от его хватки просто треснул гриф и полопались струны. Инструмент издал предсмертный «бздын» и умер. Он сидел в звенящей тишине со сломанной гитарой и почти сломленным стремлением выйти наконец из темноты. С полным ощущением, что Старик его обманул: с некоторых путей невозможно сойти. И он полный дурак, что вообще дал себя уговорить, дурак, который попытался отчистить свою насквозь проржавевшую душонку. Дурак, у которого даже гитара не может петь. Дурак, который через полчаса заворожённо слушал стихи, которые читала вслух какая-то совершенно игрушечная магичка, не думая, что её может кто-то услышать на этой невыносимо пустой, ярко-зелёной поляне.       Гитара плыла вниз по реке, а вечером он купил её электрическую сестру кричащего красного цвета. Такого же, как его глаза с хищным гранатовым отливом. Стихи как у того поэта так и не получились, но струны больше не лопались. И то ладно...       Со временем, он даже научился танцевать, и даже перестал оставлять синяки на её запястьях. Он даже научился читать книги, а не просто пролистывать, делая вид. Даже те, в мягких переплётах. Ему даже захотелось ей присниться. Когда-нибудь... под утро, чтобы нечаянно не оставить испуганной посреди ночи.       Гажил учился жить по-другому. Сдерживать силу, начиная постепенно понимать, что для этого нужно больше твёрдости, чем для бездумного разрушения. Возможно, его прежним знакомым показалось бы, что он стал мягче, но на самом деле он только закалился. А ещё, ему было в сущности глубоко плевать на их мнение, потому что Леви ему улыбалась и чуть заметно краснела, когда он к ней прикасался, а он больше мог не бояться, что причинит ей боль.

***

      Иногда Леви казалась себе бумажной. Книгой без переплёта. Из тех дешёвых изданий со вклеенными листами: прочитал один раз, и рассыпалась. Она такие не любила, потому что листать их нужно слишком осторожно, и даже для её нежных, опытных в обращении с книгами, рук это было тяжело. И ей хотелось стать сильнее, чтобы ребята в команде не переживали, и чтобы Гажил начал принимать её всерьёз. Чтобы встречать опасность, гордо выпрямив спину и выпятив грудь вперёд. Укоротить легкомысленные локоны и нацепить что-то, кроме этого дурацкого платья. Но она ничего этого не делала, потому что это была бы уже не она. Локоны ей шли, как впрочем и платье, а груди просто... не было. Зато у неё был острый ум и перо, вместо иглы, чтобы латать прорехи в знаниях, чтобы сшивать страницы своей жизни. А ещё у неё есть щит, нет, она не выковала его. Он сделал себя сам, просто в один момент, когда решил, что у него есть за что бороться. Он прикроет и сделает её сильнее. Ей есть чему у него поучиться, а она в свою очередь расскажет ему то, чего он не знал о себе самом. Это их равноценный обмен. Книги и её стальной обложки.