Cherish cherry

«твои глаза, подобно опавшим лепесткам вишни

преследуют меня повсюду…»

      — Сколько тебе уже? — дядя Хван отпивает пиво, снова глядя на измотанную девушку.       — 22 в этом году исполнилось, — мать Лисы отвечает за неё, улыбаясь искренне.       — Совсем уже взрослая, наша красавица! — тётя также втискивается в разговор, подталкивая племянницу плечом.       — Да уж, и кому такая красота достанется? Совсем нас без внуков оставить хочешь.       — Снова вы начинаете… — Лиса откладывает вилку и сжимает руки на коленях. — Мы ведь это уже обсуждали, и не раз…       — Обсуждай, не обсуждай, а мужика ты себе до сих пор не нашла!       — Ну ладно тебе, дорогой, будто сам не знаешь, как в наше время это трудно! — тётя пытается «сгладить углы», но Хван продолжает буровить взглядом.       — Вы сами-то во сколько поженились? — наконец, встревает отец. — В 30, верно?       Все за столом тут же стихают, переглядываясь. Манобан старший не любитель поговорить, но как только открывает рот, все остальные сразу же свой закрывают.       — Вот и нечего ребёнка трогать. Как только найдёт нормального мужчину, без всех этих соплей и слюней, так сразу свадьбу и сыграем. Верно, дочка?       — Ага…       — Да мы всё понимаем, ты на нас не дуйся! — дядя улыбается, пытаясь разрядить сложившуюся обстановку. — Просто обидно, что такая девчонка только на учёбе с работой и пропадает! Ладно, хрен с ней с этой свадьбой, ты ведь даже не встречаешься ни с кем! Куда видано!       — Да ты вокруг оглянись! Одни хлюпики, либо жмотники, — тётя до конца стоит на стороне племяшки, и от этого тепло на душе. — Мне девки как понарасказывают, аж уши дыбом!       — Вот именно, — мама ставит на стол рёбрышки прямо из печи, от которых несётся сумасшедше вкусный аромат, но аппетит у Манобан пропал уже после первого «нападения». — Сейчас куда ни плюнь, все хотят на всё готовенькое, и чтоб ещё и пятки ему вылизывала. А мы не так дочерей воспитываем, верно, милый? — отец лишь кивает головой, не желая раздувать конфликт с любимыми родственниками.       — Ага, и не говорите! А если не сопля на ножках, то точно *кхм*! — дядя ставит стакан со слышимым стуком. — Взяли моду со своими же шашни крутить, всё с этих проклятых сериальчиков берут. Хоть бы постыдились! Как нам развиваться такими темпами?       — Сейчас это «модно», ничего не поделаешь, — тётя подкладывает ему салатов, а у Лисы руки потеют с каждым услышанным словом, ведь встревать — бесполезно, это они уже проходили. — Скоро совсем не узнаем мир. Всё на глазах меняется.       — Я, пожалуй, пойду… — Лиса встаёт с места, быстро убирая приборы с тарелкой в посудомойку и кланяется. — Диплом пора писать, сами понимаете, — пытается выдавить из себя улыбку, но получается с трудом. — Как к чаю приступите, позовёте!       — Наша ты умница, давай-давай, учись! Красную корочку за тебя никто в дом не принесёт! А то потом с детьми на руках это трудно будет делать.       Лалиса почти бегом добирается в свою комнату, бесшумно закрывая дверь и стекая по ней на пол. Слёзы льются непроизвольно, и она трясущимися руками прикрывает себе рот, чтобы лишних звуков не издавать. С каждым годом подобные разговоры становятся всё чаще, а переживать их — всё труднее. Она очень любит свою семью. Правда. И родителей, и дядю с тётей, и всех остальных. Они прекрасные люди, добрые и отзывчивые. За своих горой, и порвут любого. И о ней они все с рождения заботятся. Но их убеждения каждый раз звучат всё более грубо, а вопросы о «правильном» будущем режут по горлу. Родиться в традиционной демократической семье — то ещё наказание. Особенно, если с возрастом ты понимаешь, что мечтаешь далеко не о принце на белом коне и куче детей, полном содержании и вечной мойке дома и выслушивания том, как же «прекрасно» быть самой обычной женщиной, которая любит мужа и только его.       Лалисе было 20, когда она впервые осознала, что с мальчиками у неё не получается не потому, что именно ей только придурки и попадались, а потому что с ними в принципе невозможно. У неё было 7 бывших, все разные, абсолютно. Но ни один из них так и не задержался в её жизни дольше, чем на пару месяцев. Истории были разными, оттого и смешнее. Первый изменил с её же лучшей подругой (как иронично), второй пытался изнасиловать на выпускном, третий просто пропал одним утром (оказалось, ушёл в армию, не предупредив даже родителей), четвёртый таскался как псина последняя (в итоге с другой её подружкой шашни завёл), пятый оказался рядом с ней из-за дурацкого мальчишеского спора (проиграл, кстати), шестой вообще так страдал по бывшей, что пытался саму Манобан в её копию превратить (в итоге с той сучкой и сошёлся после), ну а седьмого она уже сама не выдержала, они были в «отношениях на расстоянии», и когда это расстояние начало давить на голову, поведение меняться каждый день, а потом и вовсе он стал пропадать, девушка сама его заблокировала (подарки дарил он хорошие, но вот встретиться так и не решался). Все эти истории очень сильно на неё повлияли, и теперь доверие исчезло ровно так же, как и мысли о том, что может быть что-то и хорошее.       Конечно, это всё было очень обидно, но она никогда не держалась за прошлое, и только благодарила обстоятельства, что те показали сущность каждого из них гораздо раньше, чем она приняла бы предложения с замашкой на печать в паспорте. Друзья часто шутили, что она останется старой девой. А многие и вовсе не верили, что «Такая девушка не может ни с кем не встречаться, ты нас обманываешь! И даже не краснеешь!». В компании было принято постоянно её подкалывать, и даже пытаться заниматься сватовством. Но все такие знакомства приводили ни к чему иному, как новому контакту в чёрном списке и очередному «памятному» подарку в коробку с хламом от всех этих идиотов. Она собирала все эти мелочи, складируя их в увесистой картонной коробке с принтом розовых пионов по периметру, периодически заглядывая туда и вспоминая весь тот стыд, что приходилось проходить раз за разом. Подарки были самые разные, от букетов цветов, по одному бутону от которых она засушивала в гербарии; до драгоценных украшений, которые лежали прямо в бархатных коробочках на самом дне, не видя ясного солнца абсолютно. Манобан любила украшения, и все знали об этом. Но носила она исключительно то, что покупает сама, либо подаренные родителями или близкими друзьями.       И вот сейчас, сидя снова на полу, трясясь от накатывающей истерики, она абсолютно не знает, как быть дальше и куда двигаться. В голове бардак, будто все мысли мира решили перекочевать в её маленькую пепельную макушку, надавливая на виски с каждым днём всё сильнее и сильнее. Становится откровенно говоря невыносимо. На телефон приходит очередное оповещение, и она с замиранием сердца достаёт его с кармана шорт, тут же разблокировав смартфон, и пробегаясь краснеющими глазами по имени пользователя. Не она… Опять какой-то мужлан (очевидно очередной дружок Джексона) спрашивает её любимые цветы, конфеты, и размер пальца. Стандартный набор отвратного самодовольного ублюдка. Она смахивает уведомление и откидывает мобильник, зарываясь головой между коленей и локтей. Как же всё надоело.       Внезапно за спиной слышится топот ножек, а затем два робких постукивания поочерёдно. Сестрёнка и племянница. Девочки тихонько спрашивают разрешения войти, и Лиса непроизвольно улыбается, смахивая всю влагу с лица. Открыв дверь, на неё тут же налетают любимые малышки, обнимая за обе ноги. Она ерошит им блестящие кудри, хмыкая про себя, ведь у неё таких густых и волнистых волос отродясь не было, её природа наградила светлыми и прямыми, совсем как у отца. В этом плане, девчонкам явно повезло больше. Они что-то лепечут про новую серию любимого мультсериала, и что смотреть её всей «девчачьей тусовкой» гораздо приятнее, тем более, что они припасли карамельный попкорн и колу. И девушка просто не может им отказать… Не посмеет. Они укладываются на её широкую кровать, включая приставку, где тут же высвечивается свежий выпуск «Сейлор-Мун». Девчушки пищат от радости, обнимая её так крепко, как только могут. Если бы не их такая искренняя и не требующая объяснений поддержка, Манобан явно бы уже с ума сошла от войны в голове.       Сестрёнки быстро засыпают, и лишь сопят по обе стороны рук. Перекладывать их смысла не имеет, проснутся и будут лишь капризничать, так что она оставляет их на второй части кровати, укрывая большим пуховым одеялом. За окном май, дома уже отключили отопление, а нагреваться за световой день стены не успевают, приходится ещё пользоваться зимними спасателями. За диплом садиться смысла уже нет, за окном пол первого ночи, а голова явно не варит. Но видимость усердной работы создать надо.       Потому девушка встаёт совершенно аккуратно с кровати, помещаясь на слегка скрипучее кресло, попутно включая ноутбук и доставая из большой книжки-тайника дневник. Она всегда его там хранит. С первого взгляда совершенно не отличить от обычной книги на её бесконечных полках. Но только именно у этого экземпляра есть маленькая щёлочка для ключика, что свисает с её браслета как «украшение». Дневник меняется год за годом, становясь всё больше и серьёзнее, а старые она упаковывает в пластиковый коробас под кроватью, в са-а-амом её углу. Туда даже кот не долезает. А накиданные сверху макулатуры, изжитые себя свитера, совсем отбивают любые подозрения.       В розовой книжечке на кольцах страничка за страничкой тянется вся её жизнь. Чувства, мысли, события. Всё то, что рассказать остальным страшно, а порой даже стыдно. Барби на обложке задорно подмигивает, однако знай она, что там прячет хозяйка, так бы себя не вела. Это уже второй дневник, посвящённый ей. На каждой страничке хоть раз встречается имя, теребящее душу два года. Точнее, три. Но об этом чуть попозже. Сегодня Лисе нечего записать, кроме обиды и всепоглощающей несправедливости, ничего и не случилось. Она молчит, даже сообщения не читает. А высказывать один лишь негатив совсем не хочется. Но перьевая ручка сама ложится в тонкую кисть, начиная свою поэму.

20 мая 1997

      До сих пор остаётся загадкой, как же меня угораздило это всё… Ответа нет. А вот вопросов с каждым днём всё больше. На душе кошки скребут, оставляя кровоточащие раны, отдающиеся тупой болью под рёбрами. Если бы мне сказали тогда, чем всё будет оборачиваться, я бы никогда не пришла на ту вечеринку. Хотя, кого я обманываю…       Если нам суждено было встретиться, если мне суждено латать жгучими бинтами ноющее сердце, мы бы в любом случае познакомились тогда. Я бы не смогла пройти мимо её улыбки. Смеха. И этих безумно красивых глаз. Когда она смеётся, то всё вокруг перестаёт существовать. Лишь её звонкий голосок и это буйство света вокруг неё. Иногда кажется, что она правда светится. Таких ярких и тёплых людей очень мало. С ней всегда комфортно, даже просто молчать. Она понимает. Она всегда всё понимает.       Я слишком часто стала вспоминать наш уикенд в Инчхоне, и ту ночь на Чеджудо. Мы гуляли до рассвета, обмениваясь секретами и переживаниями. Она держала меня за руку… Её тёплые руки будто до сих пор сжимают мои вечно ледяные. Это так больно. Господи, как же это всё больно…       Лиса на секунду роняет ручку, и та с шорохом катится по столу. Девушку снова начинает потряхивать от накатывающей раз за разом истерики, но ничего поделать она уже не может. От этого и отвратнее всего. Она закусывает нижнюю губу, пытаясь хоть как-то новой телесной болью перекрыть жгучую душевную, но всё тщетно, как и всегда. «Лишь бы не разбудить малышек… Лишь бы никто из взрослых не пришёл…» гудит в голове мантрой. Немного отдышавшись, она решает закончить начатое, снова берясь за ручку. Сегодня ты снова оставляешь меня бороться с моими демонами наедине, забрав моё кровоточащее сердце с собой. Почему? Почему, когда я была тебе нужна, когда ты выплёскивала на меня свою боль, я принимала это? Почему же теперь ты заставляешь меня чувствовать то же самое, что испытала сама? Зачем ты так поступаешь? Тебе весело? Приятно? Я уже ничего не понимаю, и сомневаюсь, что когда-нибудь пойму. Прости меня, моя любовь       На розовые странички капля за каплей падают новые горячие слёзы. Невыносимо. Невыносимо даже попытаться принять тот факт, что ты человеку больше не нужен. Ему хорошо без тебя. Его не беспокоит, поел ли ты сегодня и тепло ли был одет. Ему наплевать, как ты сходил к врачу и какие результаты обследования. Равнодушие — вот что стоит на другом конце любви, а не ненависть, как все говорят. Равнодушие убивает быстрее и безжалостнее, чем любой яд. Оно пробирается под кожу и буквально разъедает тебя изнутри. И когда там, где-то в рёберной клетке остаётся лишь пепел, тебя отпускает. И на смену этому всему приходит апатия. К жизни и людям, которые пытаются тебя к ней вернуть.       — Если бы мне однажды сказали, что я тебя никогда не встречу, я бы разорвала весь этот мир на части, но нашла бы тебя. Даже зная, что я в этом театре — всего лишь декорация, а не главный герой твоей постановки. И всё же, я всегда буду безрассудно любить каждую из твоих ресничек. И, пожалуйста, улыбайся почаще, тебе это так идёт.       Дневник снова утопает в полке, среди ванильных историй любви и парочки психологических пособий. Сегодня этот блокнот открыли в последний раз. И вся коробка будет сожжена на следующих выходных в деревне. Парные браслеты спрятаны в горшке с фиалкой. А немногочисленные мелочи пылятся в коробке на чердаке. Когда человек вычеркивает тебя из своей жизни, забыв тебя предупредить об этом, действовать нужно кардинально, иначе ты останешься не только с разбитым сердцем, но и с растерзанной в клочья душой.

***

      — Ты когда-нибудь думала о том, где ты будешь через 10 лет?       — Нет, и не буду думать. Сейчас я лежу с тобой на траве посреди ночи в самом центре острова под вишнёвым деревом, лепестки которого щекочут лицо, и мне абсолютно наплевать, что же будет там через целых 10 лет, — Рози сжимает руку Лисы крепче, поглаживая её шелковистые волосы, разбросанные по коленкам Пак. — Тебе сейчас хорошо?       — С тобой мне всегда хорошо…       — Отлично.       — Приготовим утром булочки с корицей?       — Это что, нам теперь искать разрыхлитель ночью по ларькам?       — Ну мы же найдём?       — Мы найдём, — шатенка улыбается и смотрит слишком тепло, в самую душу.

Прости меня за мою любовь.

Прости меня за меня.