Replacement

Иногда Кэйе кажется, что он сходит с ума. Точнее — с ума его сводят. Рыжие волосы, рубиновые глаза, тёплая улыбка — все это принадлежит им обоим, но лишь с одним из них Кэйа может быть рядом, и лишь к одному испытывает чувства. Как жаль, что это не один и тот же человек. Кэйа целует Крепуса, представляя, что это Дилюк. Кэйа вплетается пальцами в длинные рыжие волосы, представляя, будто они принадлежат не отцу — сыну. Кэйа тихо стонет от прикосновений широких ладоней — недостаточно горячих, но хотя бы так. Возможно, все могло бы сложиться иначе. Возможно, они могли бы быть счастливой, здоровой семьёй. Вот только Кэйа умудрился влюбиться в своего названного брата, а его отец по счастливому стечению обстоятельств начал оказывать ему самому знаки внимания. Кэйа недолго думал, когда соглашался на эти отношения. Было легко притворяться, что все хорошо. Легко думать, что твой любимый ответил тебе взаимностью. Легко обманываться чужими-родными прикосновениями. Легко прикрывать глаза и сквозь полуопущенные ресницы ловить взглядом всплески рыжих волос, фантазируя о том, что это Дилюк сейчас целует внутреннюю сторону его бедер, желая доставить ему как можно больше удовольствия. Месяц за месяцем. День за днем. Час за часом. Минута за минутой. Кэйа притворяется, что все в порядке, когда Дилюк хмуро спрашивает, почему он такой бледный. Кэйа врет Дилюку в лицо, когда тот пытается выяснить, откуда у него следы на шее. Кэйа криво улыбается, хрипло смеется и ссылается на несуществующую подружку — Дилюк не верит. Дилюк слишком хорошо его знает, он считает их соулмейтами, душами, связанными самой Селестией. Как жаль, что Кэйа в Селестию не верит совершенно. Да и в Богов, в целом, тоже. Ведь они не помогли ему тогда — в детстве, когда отец оставил его в незнакомом мире совсем одного, не помогли и сейчас, когда мастер Крепус подзывает его одним лишь кивком головы, намекая, что им стоит уединиться. И Кэйа идет. Кэйа срывается на слезы, стоны, хрипы. Кэйа сжимает простыни длинными пальцами и выгибается в спине. С его губ срывается тихое «Люк» — не Крепус, — когда наступает разрядка. Ему хорошо. Хорошо до тех пор, пока мысли не приходят в порядок. «Я снова сделал это с мастером Крепусом. Если бы Дилюк узнал, он бы отказался от меня. Меня же наверняка выкинут на улицу, если я решусь отказаться от близости. Ужасный. Отвратительный. Хочу умереть», — последняя мысль набатом звучит в голове все громче и громче, и в какой-то день буквально кричит в его черепушке до тех пор, пока Кэйа, доведенный до точки кипения, не сдается голосу во власть. Когда его находят лежащим в спальне на полу рядом с какими-то таблетками, само собой, спасают, буквально вытаскивая с того света. Какое-то время Кэйа не приходит в себя, однако постепенно к нему возвращается чувствительность и сознание. Кэйа еще слаб, но даже так чувствует взгляды, слышит разговоры у своей кровати, ощущает, как нежно касаются его чьи-то пальцы. Ему хочется верить, что это Дилюк. Нет, он точно знает: это Дилюк. — Ты не знаешь, почему это произошло? — звучит почти не слышно, но Кэйа узнает голос. Кажется, его это и правда Дилюк. Он снова пришел проведать его, и это не может не греть душу. — Думаю, дело в разбитом сердце, любви или чем-то в таком духе, — отвечает более взрослый голос, в котором Кэйа распознает мастера Крепуса. Само собой, тот в курсе маленькой влюбленности Кэйи в его сына — он, в общем-то, поэтому и предложил тому время от времени делить постель. Убить двух хиличурлов одним выстрелом, так сказать. — Не думаю, что Кэйа из тех людей, кто кончает жизнь самоубийством из-за неразделенных чувств, — в голосе Дилюка слышится искреннее неверие — недоверие даже, — и Кэйа мысленно усмехается. Должно быть, его брат и не догадывается о его чувствах. Должно быть, тот переживает, что сердце Кэйи разбила какая-то наглая девушка или что-то в таком духе. Должно быть, Кэйа по-настоящему хороший лжец. «Я ужасный брат», — думается ему. Кэйа едва сдерживает всхлип, рвущийся наружу. Ему нельзя плакать. Только не сейчас. — Значит, ты плохо его знаешь, — Крепус говорит, как отрезает, и Кэйа вдруг чувствует, как на смену печали приходит волна возмущения, накрывающая его с головой. Он мог бы открыть глаза и крикнуть Крепусу в лицо, что тот не прав. Что на самом деле Кэйа захотел уйти, потому что устал. Чертовски устал от секретов, копящихся в его душе, словно снежный ком. Устал от собственных чувств: отравляющей душу любви к Дилюку и сжавшей его изнутри вины из-за отношений с Крепусом. Просто устал жить. Мог ли отец предполагать, что, оставив его в Мондштадте на попечении семьи Рагнвиндр, он обречет Кэйю на подобные мучения? Вряд ли. Кэйа очень хочет открыть глаза и встрять в разговор, однако все, на что ему хватает сил — чуть сильнее сжать ладонь Дилюка: в том, что это именно его ладонь, Кэйа уверен на все сто процентов, — в надежде, что тот поймет его сигнал. И он понимает. — Нет, отец, ты не прав. Я хорошо знаю Кэйю. Уж лучше, чем ты, — почему-то голос Дилюка звучит грубо, даже зло, и Кэйа не может понять, с чем это связано. Что-то произошло, пока он лежал без сознания? Они поссорились? Кэйа никогда не слышал, чтобы Дилюк разговаривал с мастером Крепусом подобным образом. Должно быть, произошло нечто по-настоящему серьезное, раз уж сын впервые позволил себе нагрубить отцу. — Не понимаю, почему ты настроен так агрессивно, Дилюк. Я ведь тоже люблю Кэйю, — Крепус звучит так же добро лишь для посторонних — Кэйа же знает: за всей этой напускной добротой скрывается холод, до дрожи пронизывающий мороз. Пальцы сжимают ладонь Дилюка сильнее. Кэйа ощущает иррациональный страх и не может с этим ничего поделать. — Ты знаешь, почему я веду себя так, отец. Стоит ли мне произносить эту мерзость вслух? — даже если Крепус не понял, о чем речь — Кэйа понял. Понял и ощутил небольшой укол горькой грусти в районе сердца. Неужели Дилюк считает их мерзкими? — Если ты про наши с Кэйей отношения, то они тебя не касаются, — а вот теперь Крепус не пытается сдерживать холод, одаривая Дилюка им в полной мере. Тем не менее, тот даже не вздрагивает, и Кэйа им искренне восхищается. Он бы тоже хотел уметь противостоять мастеру Крепусу, особенно когда тот настаивает на близости в те дни, когда сам Кэйа ее не желает. — Нет, отец, едва ли это можно назвать отношениями. Ты просто воспользовался его чувствами ко мне в собственных целях. Ты отвратителен, — Дилюк не отпускает руки Кэйи все это время и говорит так запальчиво, как может лишь он. Однако все, о чем Кэйа сейчас может думать — это его неожиданные слова. «Дилюк знает о моих чувствах? Дилюк знает о моих чувствах! Но что же это значит?» — ему хочется надеяться, что Дилюк узнал о них давно. В ином случае, даже не представляет, как будет жить без Дилюка поблизости. — Тебе нет дела до его чувств, — мастер Крепус говорит эти слова не в первый раз: он постоянно повторяет их специально для Кэйи, когда тот порывается подойти к Дилюку и признаться ему в любви. Возможно, так мастер Крепус пытался удержать его при себе, однако даже Кэйа понимал: в его словах есть смысл. Дилюк любит женщин — не его. — Даже несмотря на то, что я не люблю его в ответ, как любовника, я все еще люблю его, как брата. И я не позволю тебе разрушать нашу семью изнутри, — на этих словах Кэйа ощущает, что падает. Падает в самую Бездну без возможности на возвращение. Дилюк защищает его. Дилюку есть дело до его чувств. Дилюк, как и всегда, оказывается на его стороне. Быть может, все это — лишь предсмертные галлюцинации его больного воображения? А может, когда он проснется, выяснится, что все это было правдой. Он не знает. Он уже ничего не знает. Все, что ему остается — это продолжать ждать и надеяться на лучшее.

***

Иногда Кэйе кажется, что он сходит с ума. Возможно, уже сошёл.