Sanguine love

Уильям замечает это довольно поздно. В свою защиту он может сказать, что он всегда позволял ему свободу самовыражения до тех пор, пока это не бросало тень на его репутацию или не унижало его, и так уж случилось, что постоянная потребность Майкла сделать какое-то бунтарское заявление с помощью того, как он одевается, служит хорошим прикрытием. Он не помнит, когда в последний раз видел мальчика без какого-либо браслета, обернутого вокруг его запястий, и чаще всего его руки были наспех обмотаны бинтами. В половине случаев он не может сказать, то ли это для того, чтобы выглядеть более устрашающе, то ли Майкл на самом деле ранен, хотя, учитывая, во сколько драк он ввязывается и насколько он буйный мальчик, видеть его всего в синяках и крови для мужчины не в новинку. Конечно, он и сам внес большой вклад в появление шрамов на теле мальчика, хотя теперь синяки в основном переместились с лица и ключиц его сына на бедра и спину, а иногда появлялись синяки на шее и горле из-за того, как сложились их отношения. Уильям может гордиться тем, что говорит, что он во всем разобрался с Майклом. Он давно понял, что наказывать мальчика было бессмысленно и бесплодно, если он знал, что это не вызовет у него реакции, и теперь старается причинять боль сыну только тогда, когда он наиболее уязвим, или когда возникает ситуация, в которой, как он знал, Майкл отреагирует на боль более чем красиво. Уильям должен признать, что видеть мальчика взъерошенным и окровавленным — зрелище, которое творит чудеса с его извращенным разумом, хотя он гораздо больше предпочитает, чтобы эти раны и боль причинял он сам, а не какой-нибудь другой хулиган-подросток, который был слишком самоуверен с его сыном и ввязался с ним в драку. Он замечает это чисто случайно. Хотя ему нравится любоваться телом Майкла каждый раз, когда он находит мальчика прижатым к себе, обычно он прижимает его за запястья, и в любом случае это не те части тела его сына, о которых он чаще всего думает. Не тогда, когда его сын так красив, извиваясь под ним, что довольно трудно сосредоточиться на мелких деталях его тела, когда одного взгляда на него достаточно, чтобы свести его с ума. Только из-за того, что подросток принял душ и забыл о том, что он должен был прятать, пытаясь избежать повреждения своих аксессуаров водой, он замечает шрамы на его запястьях. Видеть, как на коже Майкла начинают появляться струпья, совсем не необычно, но не так, как сейчас. Возможно, ему следовало бы не торопиться, оценивая тело Майкла так, как того заслуживает мальчик, но его сын обычно не остается послушным (или терпеливым, если уж на то пошло) достаточно долго, чтобы он смог это сделать. Ни для кого из них это не секрет. Уильям очень ясно дал понять, что он может сделать все намного лучше для него, если он просто будет хорошо себя вести и подчинится ему, но Майкл, кажется, решил упрямо сопротивляться ему. Он очень разный, но он не глупый. Он признает нанесенные самому себе раны, главным образом потому, что это то, что он тоже делает сам с собой, хотя он предполагает, что рассуждения Майкла сильно отличаются от рассуждений его отца и далеко не такие садистские. Загнать мальчика в угол несложно, и Уильям добирается до него еще до того, как тот успевает одеться, уставившись сверху вниз на своего сына, у которого только полотенце обернуто вокруг талии. Он хватает руку мальчика, подносит ее близко к своему лицу, чтобы осмотреть, и разочарованно хмыкает, увидев неглубокие порезы, покрывающие ранее гладкую кожу Майкла. Судя по цвету и розовой, слегка припухшей коже вокруг порезов, они были относительно новыми. Судя по отсутствию кровотечения, не свежие, хотя то, как Майкл вздрогнул, когда схватил себя за предплечье, чтобы получше рассмотреть, подсказало ему, что они, вероятно, все еще болят, так что они тоже не могли быть слишком старыми. Порезы очень диагональные, и, судя по расположению, очевидно, что это было сделано в состоянии бешенства, чтобы отвлечь внимание, а не как тщательно продуманное увечье, достаточно глубокое, чтобы кровоточить и причинять боль, но не настолько, чтобы нанести какой-либо длительный ущерб, судя по внешнему виду. Во всяком случае, он предполагает, что они хорошо заживут, едва оставив после себя следы своего существования, если вообще останутся. Разочаровывает. Уильяму ни капельки не нравится идея о том, что Майкл изуродует свое тело, и все же мальчик все равно из кожи вон лез, чтобы сделать это. Он был бы несколько обеспокоен, если бы порезы были глубокими, но они не были таковыми достаточно, чтобы представлять реальную опасность для его сына еще до того, как на них начал образовываться струп и пошла кровь. Во всяком случае, все, что это действительно сделало — это привело его отца в бешенство. Уильям проводит пальцем по ранам, доходя даже до того, что проводит большим пальцем по особенно воспаленному участку плоти, заставляя Майкла зашипеть от боли, прежде чем мальчик прикусывает губу. Он задумчиво хмыкает, через мгновение отпуская его руку. — Что мне с тобой делать? В его голосе звучит гораздо больше энтузиазма, чем он хотел бы, но просто трудно скрыть свое волнение, когда ему представилась такая прекрасная возможность. Вопрос, конечно, риторический, и он не ожидает, что Майкл ответит на него в любом случае. То, как он себя ведет, дает ему повод еще больше пометить красивые ручки своего драгоценного мальчика. Майкл избегает встречи их глаз, глядя куда угодно, только не в лицо Уильяму, и он не уверен, что его подпитывает — стыд или бунтарство. Для его отца это одно и то же. Он оглядывает мальчика с головы до ног, любуясь его телом, на мгновение останавливая взгляд на полотенце, надежно обернутом вокруг его талии, прежде чем отойти от него на шаг. — Жди здесь. По его тону становится очевидно, что он не оставляет ему выбора. Он подумывает добавить угрозу, но оставляет ее невысказанной. Майкл никуда не денется. Он бы не посмел испытывать терпение своего отца, потому что знает, что будет намного хуже, если Уильяму придется искать его. Отец не заставляет его долго ждать, и когда он возвращается, Майкл сидит точно на том же месте, где он его оставил, теперь выглядя немного более неуютно, без сомнения, из-за того, что в ванной стало холоднее, поскольку душ больше не работал, а мальчик по-прежнему оставался в одном только полотенце. Майкл всё ещё не смотрит на него, но это нормально. Он заставит его посмотреть. Он сжимает нож в руке, глядя на свое отражение в блестящем лезвии. Он хорошо заботится о нем, полируя и затачивая после каждого использования. Этому конкретному ножу было довольно много применений, хотя Майкл никогда не мог догадаться, для какой цели его использовал отец. Лучше, если он не будет знать, пребывая в блаженном неведении, что тот же самый нож, который мог бы испортить его нежную кожу, унес жизни множества жертв. Уильям, однако, находит эти воспоминания довольно приятными. Его опыт дал ему знания, как делать это правильно, теперь, когда он знает, каково это — разрезать человеческую плоть, знает, как глубоко ему нужно разрезать, чтобы нанести серьезную травму, и точно, куда ему нужно надавить лезвием, чтобы увидеть, как жизнь медленно вытекает из глаз мальчика. Он может оставить следы, которые останутся надолго, которые будут служить напоминанием Майклу на всю оставшуюся жизнь, хотя он уверен, что, несмотря на то, сколько шрамов он оставит, мальчик в любом случае не забудет об этом. Уильям знает, что ему стыдно, вот почему он не может заставить себя встретиться с ним взглядом, и он не может удержаться от улыбки, какой бы неестественной она ни была. — Смотри на меня, Майкл. Тона его голоса достаточно, чтобы заставить его сделать то, о чем он просит, глаза Майкла теперь устремлены на него, переводя взгляд с него на нож в его руке. — Ты понимаешь, что ты сделал не так? Ты хоть понимаешь, как сильно ты меня разочаровал? — спрашивает Уильям, снова беря мальчика за руку, поворачивая ее к себе, проводя указательным и средним пальцами от тыльной стороны запястья мальчика почти до самого локтя. Предплечье Майкла в основном гладкое, за исключением слегка выступающих вен в начале запястья. Глаза его сына расширяются, и он чувствует, как мальчик дрожит, когда он прижимает тыльную сторону холодного лезвия к его коже, не желая пока резать его. Он мурлычет, несколько раз проводя острием ножа по его запястью, опускаясь ниже и останавливаясь примерно на середине предплечья Майкла. Он легко поворачивает лезвие, крепко сжимая руку мальчика большим пальцем чуть ниже запястья, слегка надавливая лезвием на открытую кожу. — Если ты что-то делаешь, по крайней мере, сделай это правильно с первого раза. Здесь бы это смотрелось неплохо, согласен? Уильям бросает взгляд на Майкла, наблюдая, как слезы наворачиваются на глаза мальчика в тот момент, когда он усиливает нажим лезвия. Он хотел бы видеть свое лицо во время всего этого, но он намерен сделать шрамы произведением искусства — чем-то красивым, чтобы украсить своего сына, а не уродливыми, безумными линиями, которые тот нанес себе ранее. К сожалению, лезвие довольно острое, и он не пытается резать слишком глубоко, поэтому вынужден сосредоточиться на лезвии, вонзающемся в руку его дорогого мальчика, а не на его очаровательном личике. Первое надавливание на его кожу было скорее актом милосердия, позволившим мальчику постепенно привыкнуть к боли, прежде чем она усилилась, но Уильям никогда не был терпеливым человеком. Он крепче сжимает руку сына, крепко удерживая его на месте, не желая позволять ему двигаться, ведь тогда нарушится его точность. Он опускает нож, надавливая сильнее, чем раньше, скользя лезвием по руке Майкла, пристально наблюдая, как из свежего пореза начинает вытекать нечто алое, постепенно приобретая тёмно-красный оттенок. Майкл извивается в его хватке, пытаясь вырвать руку, но Уильям не обращает на это внимания. Он едва ли тратит время на то, чтобы оценить красоту кровоточащей раны, прежде чем снова взмахнуть ножом, разрезая дрожащую руку в своей хватке. Первые несколько порезов обжигают, заставляя Майкла прикусить губу, поскольку он изо всех сил старается не шевелиться, чтоб отец не порезал то, чего не хотел. Их насчитывается около дюжины или около того, он точно не может сказать, все они расположены близко друг к другу, по одной и той же диагонали. Мальчик хнычет, как только нож вынимают, острая боль ощущается как огонь, обжигающий его кожу. Темная, темно-красная жидкость почти напоминает ему чернила, он смотрит на свою руку глазами, полными страха, наблюдает, как капли его крови падают на кафельный пол ванной. Уильям молча восхищается своей работой, осторожно поворачивая руку, по-видимому, очарованный порезами, которые теперь покрывают большую часть запястья и предплечья Майкла. На мгновение мальчик позволяет себе расслабиться, благодарный за то, что его отец, казалось, был удовлетворен его работой, пока лезвие снова не вдавилось в его кожу. На этот раз его отец режет глубже. Гораздо глубже. Он слишком напуган, чтобы смотреть, глаза слишком затуманены слезами, которые начинают течь по его щекам. Это причиняет больше боли, чем он когда-либо мог причинить себе, больше, чем его собственные попытки порезать себе руки. — П-прекрати! Пожалуйста, прекрати, отец, прости меня- Майкл умоляет, всхлипывая, когда нож все глубже вонзается в его кожу. Уильям бросает взгляд на мальчика, немедленно сожалея о своем решении, поскольку при виде его покрасневших глаз и слез, бегущих по лицу Майкла, его штаны внезапно становятся слишком тесными, и он проклинает себя в мыслях. Он старается запечатлеть это зрелище в памяти на потом, в свое личное время, или, возможно, при следующей встрече с сыном, прежде чем полностью сосредоточиться на кровоточащей руке мальчика. Но Уильям осторожен, он все продумывает в уме. Он останавливается чуть выше эпидермиса, прежде чем углубиться, заставляя себя выдернуть нож, как только коснется следующего слоя, стараясь не задеть подкожный слой. Как бы ему ни нравилось наблюдать за страданиями своих жертв, Майкл не один из них. Он был достаточно осторожен, чтобы не повредить лучевую артерию. В конце концов, он не пытается обречь своего сына истечь кровью, просто преподает ему урок. К его разочарованию, у Майкла кровотечение не такое сильное, как он надеялся. Он догадывается, что это из-за страха и шока от внезапной боли, его тело пытается защитить его. Однако, к его удовольствию, то, как он держит Майкла за руку и запястье, позволяет ему снова прижать указательный и средний пальцы к запястью, прощупывая пульс мальчика через артерию. Уильям не может удержаться от стона, что-то в осознании того, что жизнь его сына в его руках, что все, что ему нужно сделать, это сделать один неверный надрез, и Майкл тут же истечет кровью, возбуждает его. Дело не в том, что он хочет, чтобы его сын умер. Но зная, насколько он уязвим, что его драгоценный мальчик полностью в его власти, и тот факт, что, несмотря ни на что, Майкл не пытался убежать от него, у него возникает чувство, что мальчик действительно принадлежит ему. Конечно, он предпочел бы альтернативный способ наказания, возможно, такой, который касался бы других частей тела Майкла, но теперь он знает, что тот не будет продолжать то, что, как он может только предполагать, было нелепой попыткой справиться со своими чувствами. Майкл больше не посмеет совершить такую глупость. Когда Уильям наконец становится удовлетворенным, он берёт лежащее рядом полотенце, кладет на него нож, а затем снова сосредотачивает свое внимание на руке Майкла. На этот раз он не торопится, оценивая свежие порезы. Но то, как он чувствует запах железа, витающий в воздухе, говорит ему о том, что он не удовлетворится только этим. Он застает подростка врасплох, когда подносит его руку к своему лицу, и на мгновение Майклу кажется, что он, возможно, проверяет, насколько глубоки порезы, пока Уильям не высовывает язык, проводя им по свежим ранам. Майкл вскрикивает от удивления, от этого действия порезы начинают щипать, заставляя еще больше слез течь по его щекам, в то время как Уильям продолжает лакать кровь, облизывая его мягкую, теперь уже поврежденную кожу. Он отпускает руку мальчика только после того, как заканчивает, облизывая губы, наслаждаясь вкусом крови во рту. Уильям наклоняется и запечатлевает кровавый поцелуй на губах мальчика, доходя даже до того, что приподнимает его подбородок, заставляя его открыть рот и ощутить соленый металлический привкус своей крови. Даже когда вкус остается едва ощутимым, он не прерывает поцелуй, наслаждаясь мягкостью губ Майкла, пока не будет вынужден отстраниться из-за необходимости дышать. От поцелуя у Майкла почти кружится голова, щеки горят. Он знает, что ему должно быть противно, но проявление отцовского внимания всегда заставляет его сердце биться быстрее. Он поднимает окровавленное полотенце, держа его «чистой» стороной, которая не касалась пола, позволяя ножу со звоном упасть на пол, когда он вынимает полотенце из-под него. Схватив Майкла за здоровую руку, он заставляет его крепко прижать полотенце к ранам, расположенным там. — Продолжай давить на нее, это поможет остановить кровотечение. — инструктирует он, снова вставая, на этот раз возвращаясь только после того, как достанет аптечку первой помощи. Как бы ему ни хотелось оставить Майкла и посмотреть, как порезы заживут сами по себе, ему не совсем нравится мысль о том, что его сын заболеет сепсисом, если в какую-либо из ран попадет инфекция. Он проявляет к мальчику редкую нежность, поднимая его и подводя к раковине, где тот может должным образом промыть свои раны. Уильям использует наименьшее количество мыла, ровно столько, чтобы, надежно помочь избавиться от любых бактерий или других вредных микроорганизмов, которые могли бы нести за собой тяжелые последствия. Майкл вздрагивает в тот момент, когда мыло соприкасается со свежими порезами, хотя медленная струя холодной воды, которой отец позволяет стекать по его руке и смывать мыло, в какой-то степени помогает хотя бы немного притупить боль. Он полностью теряет счет времени и не уверен, когда Уильям выключает кран, ему кажется, что он простоял там несколько часов, хотя он знает, что прошло, должно быть, всего несколько минут. Конечно, его отец всего лишь преподал ему урок, иначе он не стал бы так заботиться о своих ранах. Подросток следует за ним, позволяя отцу позаботиться о его увечьях. Уильям, должно быть, действительно любит его, если он так нежен с ним. Старший Афтон быстро дезинфицирует раны, используя ватный диск, смоченный перекисью водорода, не обращая внимания на шипение боли, срывающееся с губ Майкла, когда раны щиплет реакцией. — Ты сам не справился как следует, так что на этот раз послушай меня внимательно. Он берет рулон стерильной марли, удерживая руку Майкла на месте, не обращая внимания на эрекцию в штанах, и тщательно перевязывает предплечье, затягивая его ровно настолько, чтобы остановить кровотечение, если раны снова откроются, но не настолько туго, чтобы полностью перекрыть кровообращение. — Ты будешь носить это в течение двух дней. После этого ты дашь своим ранам проветриться. Если образуется корочка, сорви ее. Если шрама не останется, это просто означает, что нам придется попробовать еще раз, и я уверен, ты бы этого не хотел, а? — Н-нет. — Славно. Уильям еще раз проверяет руку мальчика, убеждаясь, что он может правильно двигать пальцами, и ощупывает его кожу, чтобы проверить кровообращение. Слишком много инцидентов в пиццерии сделали его, по сути, экспертом по оказанию первой помощи, и как бы сильно он ни ненавидел шумных маленьких сорванцов, он предпочитает это судебному разбирательству. Он встает, подходит к раковине, чтобы тщательно вымыть руки с мылом и водой, убедившись, что смыл кровь, попавшую под ногти. Уильям со вздохом поднимает выброшенное окровавленное полотенце и нож, вытирая их об уже испачканную кровью вату. Он отбрасывает полотенце в сторону, чтобы позаботиться о нем позже, осматривает нож, прежде чем оглянуться на Майкла, который все еще сидит на том же месте, где сидел раньше. — Чего ты ждешь? Ты простудишься, если продолжишь здесь сидеть. Поднимайся и иди оденься. Майкл быстро вскакивает на ноги и еще больше стремится проскользнуть мимо Уильяма, но голос отца останавливает его как вкопанного, прежде чем он успевает войти в дверь. — О, ещё, Майкл? — Да, отец? — Если я еще раз поймаю тебя за этим, в следующий раз я причиню тебе гораздо больше боли. Внезапная холодность в голосе отца заставляет Майкла кивнуть, прежде чем он быстро выходит из ванной, скорее всего, убегая в свою комнату. Уильям остается стоять в ванной один. Он со стоном смотрит в зеркало над раковиной, вытирая капельку крови с губы, прежде чем его взгляд вместо этого опускается ниже и сосредотачивается на своей промежности, точнее, на очень очевидной выпуклости в штанах. Он надеялся, что это пройдет само по себе и он сможет продолжать свой день, но, похоже, у его тела были другие планы. К счастью, встреча с сыном дала ему более чем достаточной пищи для размышлений, и он не мог выбросить из головы жалкое выражение лица Майкла, пока он резал его кожу. Он подумывал о том, чтобы воспользоваться этой уязвимостью, но не хотел причинять своему прекрасному мальчику больше боли, чем тот мог вынести. Ладно. Только в этот раз он оставит подростка в покое, по крайней мере, на пару часов. Уильям напевает что-то себе под нос, выходя из ванной и направляясь в свой кабинет, чтобы разобраться со своей постоянной проблемой, заплаканное лицо Майкла все еще не выходит у него из головы. Он не может дождаться очередной встречи с сыном сегодняшним вечером.