Целовать нельзя

      Кольцо на пальце Плотникова насмешливо переливалось позолотой в ярких лучах прожекторов; взгляд так и цеплялся за ободок металла, обжигаясь холодом, скользил выше к широким запястьям, с остро-выделяющейся косточкой, изучал переплетение вен и снова останавливался на кольце. И так по кругу, пока цепь бесконечности не порвется, пока алая нить, запутавшаяся-перепутавшаяся, не натянется до предела, чтобы с комичным смехом лопнуть и оборвать страдания несчастной души.       Влад знал, что ничего ему уже не поможет.       Фотограф зовет его в кадр, выдергивая из размышлений, как рыбку из пруда. Приходится натянуто улыбнуться, кивнуть и встать совсем рядом с Костей, замереть восковой статуей, не трогая и не касаясь желанного тела, но… Горячая ладонь мягко ложится на поясницу, выбивая воздух из легких, большой палец поддевает край футболки почти незаметно и опаляет чувствительную кожу.       Влад волчком смотрит на Костю, смотрит снизу-вверх в попытке поймать хоть одну эмоцию, кроме учтивого равнодушия, маской прилипшего к коже, но Плотников слишком хороший актер. От его близости кружится голова и сердце предательски сходит с орбиты, будто хочет пробить грудную клетку к хуям.       И когда это началось?       Когда взгляд темных глаз стал отравлять не хуже ртути? Когда дружеские прикосновения превратились в сладчайшую пытку? Когда этим проклятым электричеством пропитался воздух вокруг? И главное, самое главное, Костя чувствовал… чувствовал это притяжение, что адским пламенем горело внизу живота.       Однако…       Кольцо все еще оставалось той самой здравой ниточкой во всем этом мракобесие. Он носил его везде, за исключением съемок, словно напоминая себе, что есть грань, которую не пересечь. Влад тихо выл и скулил, словно побитая псина, не в силах лишний раз коснуться, чтобы не дай бог… чтобы демоны не сорвались с привязи, чтобы не вывернуть душу наизнанку и не остаться с разбитым сердцем.       А вот Костя в прикосновениях себе не отказывал, чисто дружеских, разумеется. Что на съемках, что сейчас, вырисовывая невидимые узоры на мужской спине и улыбаясь на камеру по-детски невинно-наивно, как маленький черт.       «Шут», — мрачно думает Влад и косится, голову задирая наверх, чтобы, наконец, взглядами пересечься, да приход словить, как Горшок в сериале.       В проклятом сериале, с которого все и началось. Проклятом, потому как стоило эту шпалу увидеть, так все по одному месту пошло, словно недостающая, забыто-потерянная деталь нашлась и на законное место встала. Родственнные души и прочая лабуда, которой увлекаются девчонки. Сопротивляйся, сколько хочешь, все равно не поможет.       Фотограф воодушевленно затирает что-то про химию, прыгая чуть ли не до потолка, но его слова замыливаются и теряются, ведь Костя все еще смотрит в глаза Влада, смотрит так, словно Коноплев — вся его чертова жизнь, утекающая сквозь пальцы.       А еще — они оба парни, и это вроде как неправильно, стыдно и абсолютно уместно, ведь так и должно быть, ведь не зря их столкнули лбами, сцепили и склеили.       Спустя час Влад оказывается на улице, дышит глубоко и часто, из-за духоты теребит ворот футболки непослушными пальцами. Он готов поклясться, что это была самая изматывающая фотосъёмка в его жизни, когда нервы наравне с возбуждением натянулись до предела и не нашли выхода, так и зависнув-подвиснув. Питерское небо хмуро взирает на метания Влада, кричит: «тебе здесь не место, чувак, ты опаздал лет так на …адцать». Коноплев покорно соглашается и даже не думает спорить, эта встреча случилась не в то время и не в том месте. Он затягивается айкосом и выдыхает сизую струйку дыма, становится чуточку легче, пока на парковке не появляется Плотников.       У него в руках одноразка ярко-оранжевого цвета, купленная забавы ради, в попытке сбить одну зависимость на другую. Костя становится рядом, прислонясь спиной к стене и затягивается, пахнет сладкими апельсинами и нотками морозного льда.       — Мы влипли, — говорит спокойно, смирившись, — что делать будем?       И руку тянет, будто коснуться хочет, но пальцы застывают возле щеки и на мгновение сжимаются в кулак. Сплошное противоречие, уже такое привычное и родное. Влад кривит губы в усмешке и отходит на два шага, расстояние увеличивая. Он-то думал, что Костя взрослый, что Костя умный и сможет найти выход. Оказывается, что Плотников растерян не меньше, стоит и мнется, не зная, то ли обнять, то ли нахуй послать, ведь по-другому никак.       — Домой поедем.       — Я довезу, — Костя не предлагает, идет первым к машине, галантно открывает дверцу, вперед пропуская.       Влад окончательно теряется, пока инстинкт самосохранения вопит красным, что надо бежать, не огладываясь, но тело намертво вжимается в переднее сиденье, а взгляд лихорадочно к кольцу прилипает. Впервые скользит мысль о том, что Косте еще труднее их связь дается, он ведь кому-то уже пообещал и в горе и в радости, как говорится, а тут такая подстава. Ладно бы девчонка молодая, красивая… с кем не бывает? Но мужик…       До съемной квартиры Влада едут в тишине под накрапывающий дождь. Костя первым выходит из машины, оглядывается воровато и кивает на дверь парадной, словно преступник в бегах. Ему не терпится скорее все по местам расставить и напиться с горя, чтобы под утро домой к семье вернуться. Но что-то, кто бы сомневался, идет не по плану, когда в узкой прихожей губы в губы врезаются.       Теперь Влад точно знает, каково это — тонуть, когда вода нещадно в легкие забивается.       Костя целует так, словно конец света через минуту, словно умрет, если поцелуй разорвать. Он жадно обхватывает нижнюю губу, оттягивая ее на себя и прикусывая зубами, облизывает языком и беззастенчиво скользит им в рот. У Влада голова кружится и ноги дрожат, даже в самых смелых фантазиях невозможно было вообразить такое… Хочется еще и еще, хочется ближе, теснее, чтобы электричество насквозь прошибло.       Мокрый язык ласкает шею, подбирается к уху в восхитительном танце из похоти и отчаяния. Коноплев не узнает свой голос, стонет низко и в плечи впивается, трется, всем телом прижимаясь.       У него стоит. Стоит на Костю, сорвавшегося в бездну. Стоит на Костю, который опускается на колени и, задрав футболку, губами к животу прикасается. Влада ведет, ведет так, что еще немного и он по стене вниз съедет. Еще никогда джинсы не казались такими тесными и тугими, еще никогда так сильно не пульсировало в паху. Еще никогда у него не отсасывал мужик.       Костя ласкает языком живот, вылизывая каждый миллиметр подтянутого тела, пока пальцы с ремнем расправляются. Он спускает джинсы до колен вместе с бельем и, сглотнув, уверенно обхватывает головку. Влад задыхается и глаза закатывает, пальцами в отросшие волосы Плотникова зарываясь, и насаживается-насаживается с хриплым умоляющим стоном, пока кровь в венах воспламеняется. Так хорошо ему не было никогда в жизни. И кончает он быстро с яркими пятнами перед глазами, как школьник, подрочивший впервые.       — Блять…       Сердце в глотке стучит.       Костя молчаливо соглашается и не верит в произошедшее, в его штанах все еще тесно и жарко, но он идет на кухню и наливает стакан холодной воды. Поговорили без лишних глаз, называется. Но вот Влад подходит сзади и утыкается лицом между лопаток, обнимая за талию крепко, и дышит так, что сквозь толстовку ощущается.       Умиротворение, мать его.       И хочется этого дединсайта к себе прижать-привязать, не понимая, что сам уже давно на поводке ходит. Разворачивается в объятиях, теплые щеки в ладони заключаяя, и целует нежно-нежно, словно не его минутой ранее дикая страсть разъедала. Губы у Коноплева жесткие, но так даже нравится больше, и легкая щетина совсем не смущает, лишь остроты добавляя.       В кармане вибрирует мобильник, надо бы оторваться от желанных губ и ответить, но Влад животом к все еще стоящему члену жмется, ластится, как кошка. Ладонью неуверенно ведет и под тяжелым взглядом тушуется. Костя помогает приспустить штаны, обхватывает его руку и скользит ей вверх-вниз в нарастающем темпе, а сам язык в рот засовывает, пьянея с каждым движением.       И кто мог подумать, что обычная дрочка на темной кухне так внутренности выпотрошит?       — Я же тебя… теперь… никому… никогда… — хрипит Костя, в словах путаясь, за мысль хватаясь, хочет сказать все и сразу, совсем как Горшок, чтоб его. Но Влад все понимает, улыбается в поцелуй и в черную бездну заглядывает.       И плевать, что мужик, что женат, что разница у них в восемь лет.       Главное, что нить алая лишь прочнее становится.